Алсана скопила слюну и смачно плюнула в Самада.
— Бхайнчут! Я не ее оплакиваю, идиот, а своих друзей. Теперь польются реки крови — и в Индии, и в Бангладеш. Пойдут погромы — с оружием, резней. Начнутся публичные казни, как раньше. Все будет как на Махшаре[10] в Судный день — улицы наполнятся телами, Самад. И ты, и я это знаем. И в Дели, как всегда, будет страшнее всего. А у меня там кое-кто из родни, друзья, прежние возлюбленные.
И тут Самад ее ударил — и потому, что она помянула своих бывших, и потому, что вот уже много лет никто не называл его бхайнчут (дословно: тот, кто, попросту говоря, спит со своими сестрами).
Алсана схватилась за щеку и спокойно сказала:
— Я плачу от жалости к тем беднягам и от радости за своих сыновей! Пусть их отец равнодушный тиран, зато они не умрут на улице, словно крысы.
Все шло по старому сценарию: те же соперники, тот же ринг, те же разборки и хуки правой. Без перчаток. Звук колокола. Самад выходит из своего угла.
— Их ожидает худшее: жизнь в духовно обанкротившейся стране с матерью-психопаткой. Совершенно чокнутой. Сплошные тараканы в голове. Посмотри на себя, во что ты превратилась! Смотри, как ты разжирела! — он ущипнул ее и быстро отдернул руку, словно боясь заразиться. — Во что ты одета? Кроссовки и сари? А это что такое?
Речь шла об одном из Клариных африканских шарфов; этим длинным куском красивой оранжевой ткани Алсана обматывала свою пышную гриву. Самад стащил шарф и швырнул в угол, волосы Алсаны рассыпались по плечам.
— Ты забыла, кто ты и откуда. Мы не вернемся домой, потому что мне стыдно будет показать тебя родне. И зачем в Бенгал за женой ездил, — скажут они. — Пошел бы просто в Путни.
Алсана кисло улыбнулась и покачала головой, а Самад с напускным спокойствием налил воды в чайник и поставил на плиту.
— А на тебе-то какое красивое лунги, Самад Миа, — с горечью произнесла она, кивнув на его голубой спортивный костюм, который венчался бейсболкой Поппи с эмблемой «Лос-Анджелесских рейдеров».
Самад, не глядя на нее, сказал: «Вот где разница» — и похлопал себя по левой груди.
— Тебе нравится в Англии, потому что ты целиком ею отравлена. А дома наши мальчики жили бы намного лучше, не то что…
— Самад Миа! Даже не заикайся! Только через мой труп эта семья вернется туда, где нашим жизням угрожает опасность! Клара мне все рассказала. Про то, что ты задавал ей странные вопросы. Что ты замышляешь, Самад? Мне Зинат сообщила про всякие там страхования жизни… кто у нас умирает? Ох, смотри, Самад. Знай, только через мой труп…
— Ты уже мертва, Алси…
— Замолчи! Замолчи! Я не психопатка.
Знай, только через мой труп…
— Ты уже мертва, Алси…
— Замолчи! Замолчи! Я не психопатка. Это ты хочешь свести меня с ума! Я звонила Ардаширу, Самад. Он говорит, что ты уходишь с работы в половине двенадцатого. Сейчас два. Я не психопатка!
— Нет, гораздо хуже. Твой ум поврежден. Ты считаешь себя мусульманкой…
Алсана быстро повернулась к Самаду, который упорно не отрывал глаз от струйки пара, вырывавшегося из чайника.
— Нет, Самад. Я себя никак не зову. И ни на что не претендую. Это ты у нас мусульманин. Тебе дозволено заключать сделки с Аллахом. Лишь с тобой он станет говорить на Махшаре. С одним тобой.
Второй раунд. Самад приложил Алсану. В ответ последовал удар правой в живот и левой в челюсть. Затем Алсана метнулась к черному ходу, но Самад успел ухватить ее за пояс, согнуть, как в регби, и ударить локтем по копчику. Более массивной Алсане удалось встать и, приподняв Самада, выпихнуть его в сад; пока он лежал на земле, она дважды сильно саданула его ногой в лоб, но мягкая резиновая подошва спружинила, не причинив большого вреда, и через мгновение Самад снова стоял на коленях. Они вцепились друг другу в волосы, Самад тянул изо всех сил, до крови. Но свободное колено Алсаны незамедлительно взметнулось к его паху, Самад выпустил женины волосы и вслепую нацелился на губы, но попал по уху. На кухне появились заспанные близнецы; стоя у кухонной стеклянной двери, они наблюдали за схваткой, которую хорошо, как на стадионе, освещали сигнальные прожекторы с соседских участков.
— Абба победит, — сказал Маджид, оценив расстановку сил в игре. — Явно Абба.
— Да брось ты. Ничего подобного, — возразил, щурясь от света, Миллат. — Спорим на два апельсиновых леденца, что Амма его отделает.
— Ооооооо! — дружно заорали близнецы, словно смотрели салют. — Аааааа!
Поединок только что завершился победой Алсаны, одержать которую ей немного помогли садовые грабли.
— А теперь те, кому рано вставать на работу, могут идти спокойно спать! Чертовы пакистанцы! — прокричал один из соседей.
Спустя несколько минут (после подобных стычек они всегда какое-то время держались друг за друга — то ли от избытка чувств, то ли от изнеможения) Самад, все еще немного сконфуженный, вошел в дом, сказал: «Марш в постель» и погладил сыновей по густым черным волосам.
— Ты мне еще спасибо скажешь, — обратился он к Маджиду, взявшись за ручку двери, и тот улыбнулся, думая, что Абба наконец купит ему химический набор. — В конце концов ты скажешь мне спасибо. Это не подходящая страна. Здесь мы друг на друга кидаемся.
Самад пошел к себе наверх. Там он набрал номер Поппи Берт-Джонс и, разбудив ее, сообщил: конец вечерним поцелуям, конец преступным прогулкам и объятиям в такси. Конец роману.
Возможно, все Икбалы были пророками, потому что чуявшая беды Алсана оказалась более чем права. Публичные казни, сжигаемые во сне семьи, тела на воротах по всему Кашмиру, люди, барахтающиеся среди собственных конечностей; куски тел, отрезаемые сикхами у мусульман и хинди у сикхов; ноги, носы, пальцы рук и ног — и повсюду зубы, рассыпанные по земле, измазанные в пыли зубы. К 4 ноября число погибших достигло тысячи, о чем Алсане, вынырнувшей из ванны, сквозь помехи сообщил с домашней аптечки «наш человек в Дели».
Кошмар. Самаду все это виделось иначе: кому-то приходится зарабатывать на жизнь, расставаться с возлюбленной, отрывать от себя ребенка, а кто-то может позволить себе сидеть в ванной и слушать новости из-за рубежа. Натянув белые шаровары и проверив билет, он позвонил Арчи, чтобы уточнить план действий, и отправился на работу.
В вагоне метро плакала девушка — молоденькая, хорошенькая, смуглая, со сросшимися бровями, похожая на испанку.
Сидела напротив него в своих толстых розовых гетрах и ревела в открытую. Никто ничего не сказал. Никто ничего не сделал. Все надеялись, что она сойдет в Килбурне. Но она сидела и плакала; проплывали остановки — Вест-Хэмпстед, Финчли-роуд, Свисс-Коттедж, Сент-Джонс-Вуд. На Бонд-стрит девушка достала из рюкзака фотографию малообещающего молодого человека и показала Самаду и остальным пассажирам.
— Почему он ушел? Он разбил мне сердце… Нил, его зовут Нил, так он мне сказал. Нил, Нил.
На конечной остановке, Чаринг-кросс, Самад проводил ее глазами и сел на поезд до Уиллзден-грин. Романтично, однако. Она говорила «Нил» с такой страстью, такой горечью утраты, что слово будто лопалось по швам. Какое бурное, истинно женское страдание. Чего-то подобного он, сам не зная почему, ожидал от Поппи; когда он набирал ее номер, он думал, что хлынут потоки нежных слез, потом пойдут письма, возможно, надушенные, с растекшимися строчками. В ее горе он вырастет, как, скорее всего, вырос Нил; ее горе станет его епифанией и хоть на шаг приблизит к спасению. А вместо этого он услышал: «Да катись ты куда подальше!»
