Но самая-самая большая беда брата Ибрагима ад-Дин Шукраллаха состояла в его пристрастии к тавтологии.
Несмотря на то что он обещал разъяснения, уточнения и наглядные описания, его манера говорить напоминала собаку, ловящую себя за хвост: «Существует много приемов ведения войны… я назову несколько из них. Химическая война — это война, в которой люди убивают друг друга с помощью химического оружия. Это ужасное оружие. Физическая война! Это война с помощью физического оружия, в которой люди убивают друг друга физически. Далее бактериологическая война, в которой человек, который ВИЧ-инфицирован и знает об этом, едет в какую-нибудь страну, в которой через падших женщин распространяет свою болезнь и создает бактериологическое оружие. Одна из самых жестоких войн — психологическая война, в которой на вас нападают психологически. Это называется психологическим оружием. А еще есть идеологическая война! Это шестой и самый худший способ ведения войны…»
И все-таки брат Ибрагим ад-Дин Шукраллах был ни много ни мало основателем КЕВИНа, выдающейся личностью с внушительной репутацией. Уроженец Барбадоса Монти Клайд Бенджамин (1960), сын нищих алкоголиков-пресвитерианцев, он обратился в мусульманскую веру в четырнадцать лет, после того, как ему было «видение». В восемнадцать он променял пышную зелень родного края на пустынные окрестности Эр-Рияда и книги, выстроившиеся на полках Исламского университета аль-имама Мухаммеда ибн Сауда. Там он пять лет изучал арабский, разочаровался во многих клерикальных институтах ислама и выработал презрительное отношение к глупым улама , стремящимся отделить политику от религии, — он называл их «религиозными секуляристами». Он был убежден, что многие современные политические движения близки исламу, более того, если как следует вчитаться, о них сказано в Коране. Он написал на эту тему несколько памфлетов и благодаря им быстро выяснил, что в Эр-Рияде радикалисты вроде него не самые желанные гости. Его сочли возмутителем спокойствия и угрожали его жизни «часто, многократно, безостановочно ». Поэтому в 1984 году брат Ибрагим продолжил образование в Англии, где еще на пять лет заперся в гараже своей бирмингемской тетушки — читать Коран и впитывать безграничную милость Аллаха. Еду ему подавали через кошачью дверцу, он аналогичным путем в жестяной коробке из-под печенья возвращал отходы жизнедеятельности и усердно отжимался и приседал, чтобы не атрофировались мышцы. Все это время «Селли оук репортер» регулярно тискал о нем статейки, называя «гаражным гуру» (редакции больше нравилось «Псих под замком», но, учитывая огромное число мусульман в Бирмингеме, пришлось придумать другое прозвище), и потешался, беря интервью у его ошарашенной тети, Карлин Бенджамин, ярой сторонницы Христовой церкви святых последнего дня.[49]
Жестокие, насмешливые, оскорбительные, эти статьи некоего Норманна Хеншалла ныне стали классикой и распространялись по всей Англии среди членов КЕВИНа как подтверждение (если кто в нем нуждался) того, как нападала на КЕВИН пресса с момента его зарождения. Заметьте (говорили КЕВИНцы), публикации Хеншалла внезапно обрываются в мае 1987 года, то есть как раз тогда, когда брату Ибрагиму ал-Дин Шукраллаху удалось обратить свою тетю Карлин прямо через кошачью дверцу, с помощью одной только истины, ниспосланной последним пророком Мухаммедом (мир ему!). Заметьте: Хеншалл ни словечком не обмолвился о длинной (через весь центр и далее на три квартала — от кошачьей дверцы до бинго-холла) очереди людей, пришедших побеседовать с братом Ибрагимом ал-Дин Шукраллахом! Заметьте: все тот же мистер Хеншалл не осмелился опубликовать свод из 637 отдельных правил и законов, которые за пять лет вычитал в Коране брат Ибрагим (он расположил их в порядке ужесточения и разбил на тематические подгруппы — например, «О чистоте и особенностях половой и оральной гигиены»). Заметьте все это, братья и сестры, и подивитесь силе слова, слетающего с уст.
Заметьте все это, братья и сестры, и подивитесь силе слова, слетающего с уст. Подивитесь преданности и самозабвению бирмингемской молодежи!
Их энтузиазм и рвение были столь велики (экстраординарны, поразительны, беспрецедентны ), что идея создания КЕВИНа зародилась в среде черных и азиатских переселенцев еще до того, как брат Играгим вышел из своего заточения и озвучил ее. Это должно было быть новое радикальное движение, которое объединило бы в себе политику и религию. С одной стороны, оно примыкало бы к гарвизму,[50] американскому движению борьбы за гражданские права, и учению Элии Мухаммеда,[51] а с другой — оставалось бы верным букве Корана. Крепкое Единство Воинов Исламского Народа. В 1992 году сформировался невеликий, но жизнеспособный организм: руки-ноги его доходили до Эдинбурга и мыса Лендс-энд, сердце помещалось в Селли Оук, а душа жила на главной улице Килбурна. И вот сегодня вечером эта партия экстремистов, выступающих за прямые, зачастую жестокие действия, группа отщепенцев, недолюбливаемая остальным исламским сообществом и внушающая страх насмешливой прессе, но популярная среди молодежи от шестнадцати до двадцати пяти, битком набилась в Килбурн-холл (чуть не на люстрах висели), чтобы послушать речь своего основателя.
— Существуют три вещи, — продолжал брат Ибрагим, бросив взгляд в свои записи, — выгодные колониальным властям, братья КЕВИН. Прежде всего, они хотят убить вас духовно… да, ваше духовное рабство для них важнее всего. Вас слишком много, чтобы сражаться с вами напрямую. Но если им удастся покорить ваш ум, тогда…
— Эй, — послышался шепот какого-то толстяка. — Брат Миллат!
Это был Мохамед Хуссейн-Исмаил, мясник. Как всегда обильно потея, он пробирался вдоль длинной цепочки сидящих на соседнее с Миллатом место. Он приходился Миллату дальней родней и за последние несколько месяцев стремительно внедрился в ядро КЕВИНа (это Хифан, Миллат, Тайрон, Шива, Абдул-Колин и другие) — благодаря денежной смазке и нескрываемому интересу к «активным» сторонам деятельности группы. Что касалось Миллата, он по-прежнему относился к родственнику с легким подозрением, его коробили широкая слюнявая физиономия Мо, пышная челка, торчащая из-под токи и запах курятины изо рта.
— Припозднился я. Нужно было лавку закрыть. Я постоял у входа, послушал. Выдающийся мужик этот брат Ибрагим, правда?
— М-м-м…
— Выдающийся, — повторил Мо, заговорщицки похлопав Миллата по колену, — выдающийся брат.
Мо Хуссейн частично спонсировал гастроли брата Ибрагима по Англии, так что в его интересах было считать брата Ибрагима выдающимся мужиком (так легче перенести расставание с двумя тысячами фунтов стерлингов). Мо недавно вступил в КЕВИН (на протяжении двадцати лет он был относительно правоверным мусульманином), и причина его энтузиазма была двоякой. Во-первых, ему очень польстило, что его сочли достаточно солидным дельцом-мусульманином, чтобы обратиться к нему за денежными вливаниями. В обычном своем настроении он указал бы им на дверь или предложил поживиться свежей курятинкой, но в тот момент Мо был немного не в своей тарелке: его жена-ирландка, тонконогая Шейла, сбежала к трактирщику. Мо чувствовал себя так, словно его оскопили, и — после того, как Ардашир отвалил КЕВИНу пять штук, а конкурент Надир, также торгующий халалом, пожертвовал три, — решил доказать, что он мачо, и тоже внес долю.
