— Бовюсь, Мыллаты не ф мовей юриждикшии.
— Джоши, дай я сначала узнаю, в чем дело, — начала Джойс, — а потом… — к радости Джойс, конец фразы был заглушен стуком двери, захлопнувшейся за ее старшим сыном.
— Сходить за ним? — спросил Бенджамин.
Джойс покачала головой и поцеловала его в щеку.
— Нет, Бенджи. Лучше оставить его в покое.
Она повернулась к Миллату и провела пальцем по высохшему следу от слезы на его лице.
— Ну, что у тебя случилось?
Свертывая косяк, Миллат неторопливо приступил к рассказу. Ему нравилось заставлять их ждать. Если заставить Чалфена ждать, из него можно выбить все, что угодно.
— Миллат, не кури здесь эту гадость.
— Миллат, не кури здесь эту гадость. Каждый раз, когда ты при нас куришь, Оскар расстраивается. Он уже не маленький и понимает, что такое марихуана.
— Кто это, Мари-Хуана? — переспросил Оскар.
— Оскар, ты же сам знаешь, что это. Мы как раз сегодня об этом говорили, это то, из-за чего Миллат становится таким ужасным, это то, что убивает клетки мозга.
— Отстань от меня, Джойс.
— Я просто хочу… — Джойс мелодраматично вздохнула и провела рукой по волосам. — Миллат, что случилось? Тебе нужны деньги?
— Да, вообще-то нужны.
— Почему? Что случилось? Миллат. Расскажи все по порядку. Опять проблемы с семьей?
Миллат приделал рыжий картонный фильтр и сунул косяк в зубы.
— Отец выгнал меня из дома.
— Боже мой! — Слезы тут же брызнули из глаз Джойс, она пододвинула стул поближе и взяла Миллата за руку. — Если бы я была твоей матерью… Я, конечно, не твоя мать… Она совсем не знает, как воспитывать детей… Это так ужасно… позволить своему мужу забрать у тебя одного ребенка и бог весть как обращаться с другим…
— Не смей так говорить о моей матери. Ты ее даже не видела. Я вообще про нее не сказал ни слова.
— Ну, она сама не хочет со мной знакомиться. Можно подумать, что я пытаюсь занять ее место.
— Заткнись, Джойс.
— Но какой в этом смысл? Так поступать… Это тебя расстраивает… Я, может, чего-то не понимаю, но это очень похоже… Маркус, налей ему чаю. Ему нужно выпить чаю.
— Да отстаньте вы! Не хочу я никакого чая. Вы только и делаете, что пьете этот чертов чай! Вы и ссыте, наверно, чистым чаем.
— Миллат, я просто пытаюсь…
— Не надо пытаться.
Из косяка Миллата вывалилось зернышко и упало ему на губу. Он снял его и закинул в рот.
— Но, коньяк мне бы не помешал, если есть.
Джойс кивнула Айри, как будто говоря «Ничего не поделаешь», и жестом попросила Айри налить ему немного коньяка. Айри встала на перевернутое вверх дном ведро, чтобы дотянуться до верхней полки, где стоял тридцатилетний «Наполеон».
— Ладно, давайте успокоимся. Итак, что случилось на этот раз?
— Я назвал его старой сволочью. Потому что он и есть старая сволочь. — Миллат смахнул руку Оскара, который, в поисках новой игрушки, уже подбирался к его спичкам. — Некоторое время мне негде жить.
— Тут и говорить не о чем! Можешь пожить у нас.
Айри протиснулась между Джойс и Миллатом и поставила на стол стакан с толстым дном.
— Айри, ты его совсем задавила.
— Я просто…
— Это ясно, но сейчас ему нужно, чтобы было удобно, нужно свободное место.
— Он гнусный лицемер, — сердито вступил Миллат. Он говорил, глядя в пространство, обращаясь к оранжерее за окном в той же степени, что и ко всем остальным, — молится по пять раз на дню и при этом пьет. У него даже нет друзей мусульман, а на меня орет из-за того, что я трахнул белую девку. Он сердится из-за Маджида, а срывается на мне. И требует, чтобы я прекратил общаться с людьми из КЕВИНа. А я, черт возьми, гораздо больше мусульманин, чем он.
— Ты не против, что тебя все слушают? — Джойс обвела комнату многозначительным взглядом. — Может, нам лучше поговорить наедине?
— Знаешь, Джойс, — сказал Миллат и одним глотком осушил стакан, — плевать я хотел, слушает кто или нет.
Джойс посчитала, что это он так выразил свое желание поговорить наедине, и выпроводила всех из кухни.
Айри была рада уйти. За те четыре месяца, что они с Миллатом ходят к Чалфенам, продираются сквозь трудности биологии и математики, едят полезную вареную пишу, случилась странная вещь. Чем больше Айри старалась — в учебе, в попытках вести вежливый разговор или в старательном подражании Чалфенам, — тем меньше она интересовала Джойс. И наоборот: Миллат все больше наглел. Он неожиданно являлся в воскресенье вечером, обкуренный и с девицами, курил траву в доме, тайком выпил их «Дом Периньон» 1964 года, мочился в саду прямо на розы, устроил собрание КЕВИНа у них в гостиной, звонил в Бангладеш — наговорил на триста фунтов, — обзывал Маркуса гомиком, грозился кастрировать Джошуа, звал Оскара маленьким испорченным гаденышем, говорил Джойс, что она маньячка, — и Джойс любила его все больше и больше. За четыре месяца он задолжал Чалфенам триста фунтов, новое пуховое одеяло и колесо от велосипеда.
— Пойдемте наверх, — предложил Маркус, прикрыв за собой кухонную дверь. Он наклонялся то вправо, то влево, когда младшие дети проскакивали рядом с ним. — Ты хотела посмотреть фотографии? Они готовы.
Айри благодарно ему улыбнулась. Теперь о ней заботился Маркус. Он помогал ей эти четыре месяца, когда она училась мыслить не размыто, а четко и определенно, по-чалфенски. Сначала она считала, что это большая милость со стороны великого ученого, но потом ей пришло в голову, что это доставляет ему удовольствие. Такое же, какое испытывает человек, следящий за тем, как слепой учится распознавать форму вещей или как лабораторная мышка находит выход из лабиринта. Из благодарности Айри стала интересоваться Будущей Мышью, а потом стратегический интерес превратился в подлинный. Визиты в кабинет Маркуса под самой крышей — уже давно ее любимое место в доме — стали все более частыми.
— Ладно, хватит тут стоять и глупо улыбаться. Идем.
Таких комнат, как кабинет Маркуса, Айри еще не видела. У него не было никакой другой функции, его единственное назначение — быть комнатой Маркуса. Здесь не было ни игрушек, ни всякого хлама, ни поломанных вещей, ни ненужных гладильных досок; здесь никто не спал, не ел и не занимался сексом. Он был непохож на чердак в доме Клары — собрание всякого барахла, где все старательно убрано в коробки и надписано, на случай если она вдруг решит покинуть Англию и улететь в другие края. Он был непохож на кладовки иммигрантов, заваленные всяким старьем, которым они когда-то пользовались, — и неважно, насколько оно было испорченным и поломанным, оно доказывало, что теперь у них что-то есть, тогда как раньше не было ничего. Комната Маркуса была посвящена только Маркусу и его работе. Кабинет. Как у Остин, или в сериале «Вверх-вниз по лестницам», или в книгах про Шерлока Холмса. Впервые Айри своими глазами видела настоящий кабинет.
Маленькая комната неправильной формы, с наклонным деревянным полом, из-за чего в одних местах можно стоять, а в других — нет, через окно в крыше свет падает квадратами, в солнечных лучах танцует пыль. Четыре картотечных шкафа стоят, как звери, выплевывающие бумагу из раскрытых пастей. Листы лежат кучами на полу и на полках, образовывают круги вокруг стульев. Густой сладковатый дым от немецкого табака парит под потолком, окрашивая в желтый цвет страницы книг на верхних полках, а на журнальном столике приготовлен изысканный набор курильщика: новые мундштуки, трубки всех форм, от обычных изогнутых до самых причудливых, табакерки, разнообразные ершики — все это лежит, как медицинские инструменты, в кожаном футляре с подкладкой из пурпурного бархата. Фотографии семьи Чалфенов висят тут и там на стенах, выстроились на камине, среди них есть и симпатичные снимки Джойс с еще не до конца развившейся грудью, сделанные во времена ее хипповой молодости — курносый нос и длинные волосы. А также несколько крупных изображений: фамильное древо семьи Чалфенов, портрет Менделя, явно довольного собой, и большой портрет Эйнштейна — канонический вариант: прическа Сумасшедшего Профессора, удивленный взгляд, большая трубка, а снизу цитата: «Господь не играет в кости».
А также несколько крупных изображений: фамильное древо семьи Чалфенов, портрет Менделя, явно довольного собой, и большой портрет Эйнштейна — канонический вариант: прическа Сумасшедшего Профессора, удивленный взгляд, большая трубка, а снизу цитата: «Господь не играет в кости». И наконец, массивное дубовое кресло Маркуса, а над ним фотография, на которой Крик и Уотсон, усталые, но довольные, сняты перед своей моделью дезоксирибонуклеиновой кислоты — винтовой лестницей, составленной из металлических скоб, ведущей от пола их кембриджской лаборатории куда-то вверх за кадр.
— А где Уилкинс? — спросил Маркус, склоняясь под низким потолком и постукивая карандашом по фотографии. — В 1962-м Уилкинс получил Нобелевскую премию по медицине вместе с Криком и Уотсоном. Но ни на одной фотографии Уилкинса нет. Всюду только Крик и Уотсон. История любит одиноких гениев и парные творения. Но в нее не попадают троицы.
