Напротив стояли скамейки — три в ряд. Они были предназначены для торговли крошечными дозами наркотиков. Вроде смолы марихуаны за два с половиной фунта — комочек, такой маленький, что легко может потеряться в пенале, и его так же легко перепутать с кусочком ластика. Или четвертинки экстази, лучше всего помогавшие от мучительных менструальных болей. Лопух мог также купить разнообразные продукты кустарного промысла — жасминовый чай, садовую траву, аспирин, лакрицу, муку, — изображавшие первоклассные наркотики, которые следует курить или глотать, спрятавшись за школьным театром. В зависимости от того, где ты стоишь, полукруглая стена более или менее скрывала тебя от глаз учителей, если ты еще не имел права курить в «саду для курения» («сад» был бетонной площадкой, где достигшим шестнадцати лет разрешалось курить до посинения — есть ли теперь такие школы?). Театра тоже следовало избегать. Тут терлись наглые сорванцы — двенадцати-тринадцатилетние заядлые курильщики. Им было на все наплевать. Им действительно было на все наплевать — на твое здоровье, свое здоровье, учителей, родителей, полицию — на все. Курение — их ответ вселенной, их raison d’être.[35] Они обожали сигареты. Они не были тонкими ценителями, не интересовались, какой фирмы то, что они курят, — они просто любили сигареты, любые. Они присасывались к ним, как младенцы к груди, а потом втаптывали бычки в грязь со слезами на глазах. Они обожали курить. Сигареты, сигареты, сигареты. Единственное, что их интересовало, кроме сигарет, это политика, а точнее: что еще выкинет этот гад — министр финансов, который не переставая повышает цены на сигареты. Ведь у них всегда не хватало денег и сигарет. Приходилось с особым искусством стрелять сигареты, выпрашивать, выманивать, красть.
Ведь у них всегда не хватало денег и сигарет. Приходилось с особым искусством стрелять сигареты, выпрашивать, выманивать, красть. Любимый трюк заключался в том, чтобы потратить все карманные деньги на пачку сигарет, раздать их всем подряд, а потом целый месяц можно напоминать тем, у кого есть сигареты, что ты с ними поделился. Но это рискованное дело. Гораздо лучше, если у тебя незапоминающееся лицо, стрельнуть сигарету, а через пять минут прийти еще стрельнуть, и никто тебя не вспомнит. Лучше выработать незаметную шпионскую манеру, стать безликим человечишкой по имени Март, Джуль или Иэн. Если и этого не можешь, придется положиться на благотворительность и дележку. Сигарету можно поделить бесконечным числом способов. Например, так: некто (кто все-таки купил пачку сигарет) закуривает. Кто-то кричит: «На двоих!» Скуренная до половины сигарета передается крикнувшему. Как только она оказывается у него, слышится «На троих!», потом «Остатки!» (что значит половина от трети), потом «Окурок!», а затем, если день холодный и желание курить побеждает, — «Последнюю затяжку!». Но последняя затяжка — это для отчаявшихся, она делается, когда не осталось ни перфорации, ни названия фирмы, ни того, что не стыдно назвать окурком. Последняя затяжка — это желтеющая бумага фильтра, из которой вдыхаешь какую-то гадость. Это уже не табак, а нечто, что оседает в легких, становится бомбой замедленного действия, разрушает иммунную систему и вызывает постоянный, непрекращающийся насморк. Эта гадость превращает белые зубы в желтые.
В «Гленард Оук» все были чем-то заняты. Школа представляла собой Вавилон, где дети из разных классов, с разным цветом кожи говорили на разных языках, каждый в своем особом уголке, из их ртов вырывался табачный дым и возносился к их многочисленным богам. (Статистика 1990 года: 67 вероисповеданий, 123 языка.)
Laborare est Orare:
Зубрилы у пруда определяют пол лягушек;
Школьные красавицы в кабинете музыки поют французские хороводные песни, говорят на ломаной латыни, сидят на виноградных диетах, подавляют лесбийские инстинкты:
Толстяки в физкультурной раздевалке онанируют;
Нервные девочки у кабинета иностранных языков читают кровавые детективы;
Маленькие индусы на футбольном поле играют в крикет теннисными ракетками;
Айри Джонс ищет Миллата Икбала;
Скотт Бриз и Лиза Рейнбоу трахаются в туалете;
Джошуа Чалфен, гоблин, старейшина и гном возле отделения естественных наук играют в Гоблинов и Горгон.
И все, абсолютно все, курят, курят, курят. Выпрашивают сигареты, подносят к ним зажигалки, затягиваются, собирают бычки, вытряхивают из них оставшийся табак, радуются способности сигарет объединять людей разных национальностей и вероисповеданий, но чаще — просто курят (Сигретки не будет? Дай сигретку!) , пыхтят дымом, как маленькие трубы, пока он не становится таким густым, что те, кто топил здесь печи в 1886-м, во времена работного дома, не чувствовали бы себя не в своей тарелке.
В этом дыму Айри ищет Миллата. Она уже была на баскетбольной площадке, в «саду для курения», в кабинете музыки, в кафетерии, в туалетах — и в мужском, и в женском, и на примыкавшем к школе кладбище. Она должна его предупредить. Будет облава, учителя и полиция будут ловить тех, кто незаконно курит траву или сигареты. Сейсмические колебания открыл Арчи — ангел откровения; она подслушала телефонный разговор и узнала священную тайну Объединенного комитета учителей и родителей; и теперь на Айри лежит миссия, гораздо более важная, чем у сейсмолога, скорее похожая на миссию пророка, потому что она знает день и время, когда случится землетрясение (сегодня в два тридцать), она знает, чем оно опасно (грозит исключением), и знает, кто станет его жертвой. Она должна его спасти. Положа руку на трясущуюся от волнения щеку и потея под тремя дюймами негритянских волос, она бежала по школьному двору, звала его, спрашивала о нем всех подряд, заглядывала во все места, где он обычно бывает, но его не было ни с мальчишками — уличными торговцами, коренными жителями Ист-Энда, ни со школьными красотками, ни с компанией индусов, ни с черными пацанятами.
Она должна его спасти. Положа руку на трясущуюся от волнения щеку и потея под тремя дюймами негритянских волос, она бежала по школьному двору, звала его, спрашивала о нем всех подряд, заглядывала во все места, где он обычно бывает, но его не было ни с мальчишками — уличными торговцами, коренными жителями Ист-Энда, ни со школьными красотками, ни с компанией индусов, ни с черными пацанятами. Наконец, она добрела до той части старого работного дома, где находилось отделение естественных наук — до излюбленной мертвой зоны: восточный угол здания скрывал ценные тридцать ярдов травы, в которой мог спрятаться от посторонних глаз любой нарушитель школьных правил. В этот осенний день, ясный и свежий, здесь было полно народу. Айри пересекла площадку, где проходил чемпионат по вышибалам, наступила на игру Джошуа Чалфена «Гоблины и Горгоны» («Эй, смотри, куда идешь! Ты наступила на Пещеру Мертвых!»), пробилась через сплоченные ряды курильщиков и добралась до Миллата, который стоял в эпицентре всего этого, коротко затягивался конусообразным косяком и слушал высокого парня с густой бородой.
— Милл!
— Не сейчас, Джонс.
— Но… Милл!
— Подожди, Джонс. Это Хифан. Мой старый друг. Ты же видишь: я слушаю, что он говорит.
