Трава кончилась, как ножом обрезали, дальше до самой стены тянулась сухая рыжая пыль. Отсюда хорошо виднелись стрелки на стенах, луки в руках длинные, почти в человеческий рост. Да… Это не самострелы… Луки хоть бьют не так метко, но зато их перезаряжать, что с башни плеваться. Были бы стрелы. Но в них у поляков скорее всего недостатка не было.
— Все, дальше никак! — шепнул Микулка. — Наё этой пыли мы будем как тараканы на белой скатерти.
— Чтоб на белой скатерти спрятать таракана, надо посыпать его мукой. — с умным видом почесал нос Ратибор. — Только намочить предварительно.
— Так вот ты чего задумал… — паренек изумленно склонил голову на бок. — А еще говорил, что я умом тронулся. Нет уж, ты меня в этом шагов на сто обогнал. Сдурел, что ли? Подстрелят как глухарей!
— Всегда получалось… — пожал плечами стрелок. — Отчего теперь не выйдет? Главное, говорю тебе, задницу не топорщить, стать плоским как жаба и локти не под собой держать, а по сторонам.
— Отчего теперь не выйдет? Главное, говорю тебе, задницу не топорщить, стать плоским как жаба и локти не под собой держать, а по сторонам. Видал как ящерки ползают? Вот возьми и повтори. И еще… Сверху все видно иначе, все выпуклости кажутся куда более плоскими, чем с земли. Одна беда — тени. Но я об этом подумал. На заход погляди.
Микулка глянул через плечо и у него отлегло от сердца — луна наконец собрала стадо разбежавшихся облаков и теперь норовила укутаться их серым густым покрывалом.
— Если тени размажутся, — закончил Ратибор. — Ни одна зараза нас пыльными в пыли не заметит. Да, только рожу кверху не подымай — глаза шибко блестят. Или присыпь их пылью.
— Себе пыли насыпь знаешь куда… — буркнул Микулка, стараясь запомнить все, чему учит друг.
— Ладно острить, гляди как я буду делать и повторяй.
Он тихонько улегся вдоль кромки травы и медленно, очень медленно стал перекатываться в пыли, как кусок мяса в муке перед жаркой. Потом, уже весь рыжий как дикий пес, тщательно вымазал руки, затем и щеки скрылись под толстым слоем прилипшей пыли, а волосы сделались твердыми как у ромейской глиняной статуи. Он так и остался лежать в пыли, словно дохлый конь у дороги, в мокрую траву теперь уж нельзя — обильная роса смоет все без остатку.
Микулка вздохнул и принялся повторять… Шершавая пыль гадко царапалась, мокрая рыжая грязь текла по лицу, слепляла ресницы и брови, волосы мигом окаменели, мерзко стягивая кожу на голове. Он тихо плевался слипшимися губами, поминал терпеливо заученных черных Богов, но деваться некуда — стрела в хребте хуже противной грязи.
Он уж совсем упал духом, когда Ратибор тихонько шепнул:
— А ведь это счастье, друже…
— В грязи валяться? — удивленно скривился Микулка.
— Да, валяться в грязи, замерзать, мучаться от жары, таскать тяжеленную броню на себе, надрываться, висеть над обрывами, заливаться чужой, да и своей кровью.
— Ты что, совсем сбрендил?
— Вовсе нет. Конечно, я бы мог от всего этого уйти… Как и ты, наверное. Но за все страдания нам дана такая честь, которая стоит в сотню раз больше! Быть витязем, понимаешь? Все мальчишки, и княжичи, и робичи, мечтают с мечом защищать родимую землю. Но всем ли дано? Кто умнеет с возрастом, у кого более важные дела находятся, становятся купцами, боярами, плотниками, стараясь нажить простое людское счастье. Какое? Да у всех оно разное… Кому тепло и уют, кому жена-красавица, кому полна мошна золота, кому место за боярским столом, уважение и почет.
— Во-во… — паренек скривил измазанные в пыли губы. — Одни мы ненормальные. Все нас прет, несет куда-то…
— Да нормальные мы! — роняя лицо в едкую пыль ответил стрелок. — Просто у нас сбылась детская мечта, а у других нет. Никто ведь в детстве не мечтает о жене, да о ведрах золота. Мечтают подвиги совершать. Вот нам и выпало. А у других так в мечтах и осталось. Думаешь не завидуют нам эти умные, богатые, знатные, когда мы по колено в грязи и по шею в крови возвращаемся из походов с зазубренными мечами и в рваных кольчугах? Отчего же тогда они млеют от песен Баяна, воспевающего ратный подвиг, отчего раскрыв рты и сжав кулаки слушают былины про витязей? Отчего они устраивают потешные бои и скачки, отчего их жены глядят нам вслед полными страсти глазами? Не потому ли, что в погоне за счастьем прошли они мимо главного, мимо того, что Боги вкладывают в несмышленые детские мечты? Разве потешный бой заменит лихую сечу, когда кровь закипает в жилах от близости смерти?
— Так Витим именно это и говорил… — удивился Микулка.
— А ты ему все перечил, мол Русь стоит на труде, а не на битвах. Он же меня и стыдил, что я в теплой избе остался…
— Знаешь… Я все чаще думаю, что он прав. Во многом прав, но не во всем. Нет ничего постыдного в труде и нельзя стыдить человека за то, что он не воин. Понимаешь? Путь у каждого разный… Но все мы хотим летом прохлады, а зимой тепла, хотим вкусно поесть, жить в ладном тереме, хотим волнующей женской ласки и детского визга. Но когда мы обретаем такое счастье, вдруг становится ясно, что этого мало… Счастье мужчины не может быть полным без этой дурацкой грязи, без молодецкого удара, без ран и ссадин, да без громких побед. Иначе мы бы не очищали дедовы мечи от ржавчины и не уходили туманным утром неизвестно куда, слыша за спиной безнадежный женский плач. Такие вот дела… Счастье для мужчины может быть полным лишь тогда, когда имеет в себе счастье быть другом, мужем, отцом, кормильцем. И еще маленькое такое счастье — быть ЗЩИТНИКОМ, а порой и завоевателем. Только почувствовав все, можно спокойно умереть на печи от старости. Иначе это будет смерть в муках.
Микулка ничего не ответил, просто лежал и сопел в пыль. Он вдруг представил землянку в своем селе, теплую постель, горячую кашу в миске, двух голозадых детей и работящую круглолицую жену из сельских девок. Тихое, спокойное счастье, а не эти бесконечные скитания. Так живут очень многие, просто у некоторых вместо землянки терем в два поверха, а вместо каши печеное мясо.
И тут он понял, что просто зачах бы с тоски, глядя на возвращающиеся с победой воинства, на ладные мечи, тяжкую броню и лихих скакунов. Да, это действительно счастье — быть воином. Счастье, которое достается не всем. Хотя что может быть проще? Взял меч и пошел куда очи глядят… Можно и без меча, как сам он когда-то пошел искать лучшую долю в ромейских землях. Вот только очень многих не пускает голос разума, как Волк его называет. И не всегда это трусость или жадность, нередко простая житейская мудрость, мол обожду маленько, надо то сделать, да еще что-нибудь… А там и старость с кривой клюкой тихонько постучится в двери.
— Ты там не заснул? — чуть не чихнув от пыли, спросил Ратибор. — Лежишь, молчишь… Умаялся что ли? Луна вот-вот в облаках скроется, тогда сразу и полезем. Только ползи прямо следом за мной, так теней меньше. И моли Богов, чтоб луна ненароком не вынырнула.
— А если вынырнет? — почесал нос Микулка.
— Тогда и поглядим. Но уж по любому не будем лежать и дожидаться когда нас возьмут.
Луна утонула в мягких густых облаках, мир словно запорошило пеплом, все разом стало плоским как на картинке, посерело, пропали тени и яркие блики. Только туманный желтый круг мокро глядел с запада, больше освещая небо, чем землю вокруг.
