Конь под Громовником попятился и Жур разглядел зажатый в кулаке швыряльный нож, большой и тяжелый — кольчугу не прошибет, но ежели в лицо, то уже не подымешься.
— Прощай, брат! — пуская коня в галоп, усмехнулся бывший соратник. — Может еще свидимся. Хотя вряд ли по доброму.
Он быстро удалялся на запад, все больше окутываясь жарким маревом расстояния, расплавленный воздух вперемешку с красной пылью превратил его в жутковатого, полуразмытого призрака, а Жур никак не мог двинуться с места, сидел распрямившись в седле и просто не знал что же теперь делать. Ехать следом? Но что это даст окромя ножа промеж глаз? Вернуться к Заряну? Но как объяснить размолвку? Осерчает, а то еще хуже — решит что струсил, побоялся на нож налететь. Стыдно. Пусть лучше думает, что оба загинули выполняя наказ.
Он посидел немного, вяло потянул повод и поскакал на юг, подальше от Зарянова стана. Солнце прицельно било в самую макушку раскаленными стрелами, но витязь не замечал ничего, весь мир для него свернулся в малый клубочек, легко уместившийся в голове. Конь не чуя поводьев бежал и бежал, растрескавшаяся земля съежилась от пустынного одиночества, небо нависало белым расплавленным серебром, а перед глазами мелькало то хмурое лицо Заряна, то его светлая улыбка, то размазанный далью Громовник, увозящий тяжко добытую грамоту.
Решение вызревало в уме, как вызревает хлебный колос в потоках тепла и света — медленно, сопротивляясь довлеющей силе Зла. Да, решение — это всегда выбор между добром и злом, так что если путь выбран загодя, то и решение найти проще. Проще найти, да сложнее принять… Жур уже понял, что попросту бросить Заряна — зло, но и в честном двобое с Громовником добра маловато. Что толку? Бывший соратник не то что сильней, но победить МОЖЕТ, а это явная уступка злым силам. Нужно предпринять такое, что не даст Злу ни единого шанса. Он остановил коня и медленно повернулся на запад — Громовника уже не видать, но Журу казалось, что тень врага навсегда впечаталась в выцветший небосвод. Стоять куда жарче, чем ехать — не обдувает набегающий ветерок, но Жур не спешил, обдумывал все и так, и эдак, а конь нетерпеливо перебирал мохнатыми ногами, для него все просто — есть сыть и нет тяжкой ноши — добро, пусто в пузе — зло. Стоять на жаре — тоже зло, а хозяин никак не отпустит поводья, прямо беда… Конь взволнованно фыркнул, выводя Жура из тяжкой задумчивости.
Конь взволнованно фыркнул, выводя Жура из тяжкой задумчивости, волхв встрепенулся и распахнул ветхую дверь в ночной лес.
Чаща была полна звуков, Ветерок дергал привязанный повод, аж бревна трещали, дрожал словно узрел волховской нож на тризне хозяина, но старик опасности не учуял. Так, обычная лесная возня — ни волка, ни рыси не слыхать, медведей тут отродясь не бывало, а супротив нежити давно возведен надежный полог.
— Чего убоялся? — доброжелательно пробурчал Жур, нащупывая рукой мохнатую гриву. — Не привык без людей, без коней? Ну… Не дрожи как осиновый лист, нет тут ничего страшного.
Конь успокоился, услыхав человеческий голос, ткнулся влажными губами в шершавую ладонь волхва. Тот усмехнулся и потрепав широкую морду вернулся в избу. Добро — великая сила… Но и Зло обладает не меньшей, поскольку в достижении целей не знает границ. А вот Добро, все же, знать границы обязано, иначе мягко, неторопливо превращается в Зло. Незаметно…
Незаметно минула седьмица, Жур уже знал какой дорогой поехал Громовник, а расспросив корчмаря, выведал даже куда направляется ворог. Но никак не мог решиться отнять грамоту — взять сонным гадко, биться в лоб опасно. Так и ехал он по горячему следу через дремучие леса, переправлялся через быстрые реки, карабкался на крутые высокие горы, цеплявшие облака ледяными макушками. По городам-весям выспрашивал о проехавшем путнике, ночевал, ел, ехал дальше. А время шло, капало слепым летним дождем, поднималось паром с высыхавшей земли, шумело ветвями над головой и улетало прочь на свистящих крыльях испуганных птиц.
Немецкие земли встретили Жура ужасающей нищетой и грязью — затхлые города, тощие собаки, роняющие голодные слюни в толстый слой серой дорожной пыли, низкорослые деревеньки, прижавшиеся к неприступным на вид стенам замков в непередаваемом страхе перед окружающим миром. Все сырое, угрюмое, серое… Без радостной красоты русских торжищ, без румяных ухоженных девок, без резных теремов, и разухабистых витязей, рвущихся больше показать свою удаль, чем набить сундуки богатством.
Ближе к вечеру Жур наконец сыскал придорожный трактир, в животе уже кишки друг дружке дули крутили, а в глазах от усталости мелькали темные мухи. Конь сбил подкову и теперь прихрамывал на переднюю левую ногу, отчего ехать было ни веселей, ни приятней, а в калите сиротливо брякали последние мелкие деньги. Жур остановился, привязал коня рядом с тощими жеребцами у раскидистых зарослей вереска и вошел внутрь, окунувшись не в одуряющий запах доброй еды, а в смрадный дух копоти и годами не мытых тел. Но голод — чай не родная тетка, пришлось выловить из калиты монетку и пару раз ткнуть пальцем в блюда, что казались дешевле других. Немецкого слова Жур не ведал, потому порой приходилось худо, но ничего, обходился… Трактирщик безразлично махнул в сторону стола, за которым устроился тощий, прямой как жердь рыцарь одетый во все черное и Жур наконец с удовольствием сел, переведя дух. Еду поднесли тут же — печеную рыбину и полкувшина кислого молодого вина, и хоть в рыбе было больше чешуи да костей, чем пахнущего тиной мяса, но и она пошла без помех, пузо ответило радостным рыком.
— Русич? — призадумавшийся сосед удивленно обернулся на утробный звук. — Вот уж не чаял встретить!
Жур не переставая жевать поднял глаза, изобразив подобие вежливой улыбки.
— Русич и есть. На мне что, резы начертаны?
— Нет, — усмехнулся рыцарь. — Просто ты ешь… Тут так не кушают, здесь принято рыбу от шелухи отделять.
— Вот уж прям… — пожал плечами русич. — Что от нее тогда останется? Дрянь а не рыба, просто у вас тут больше и перехватить нечего.
— Это верно… После русского стола, масляных блинов да жирных ребрышек с кашей, привыкать к горелой оленине пришлось долго.
— Это верно… После русского стола, масляных блинов да жирных ребрышек с кашей, привыкать к горелой оленине пришлось долго. Я ведь тоже с Руси! Правда давненько уже…
— Отчего же уехал? — не на шутку удивился Жур. — Как вообще можно жить в эдаком вот гадюшнике? Зарян рассказывал про ромеев, так и те краше устроились!
— Опрометчиво судишь, — нахмурился худощавый рыцарь. — Не только в еде да чистоте счастье. Тут больше возможностей, понимаешь? Кем бы я был на Руси? Ну, коль бы повезло, стал бы при князе гриднем, а скорее всего так и остался халопом. Ну что толку с доброй еды, коль она к завтрему все одно дерьмом станет? А тут можно добиться почета, заработать злата не мало.
— Тьфу ты… — рассмеялся Жур. — А на что ж тебе злато, как не на еду? Ну, на подарки девкам-красавицам, на доспех, на добрую сброю. Скока? Ну, гривень пять, это если с конем. И что дальше? Солить эти деньги, что ли? Так их и солеными есть нельзя. А в лесах еды — прорва! Хоть грибы-ягоды, хоть доброе мясо. В реках рыба, опять таки, куда лучше этой, с коровенки молоко-масло, с поля каравай да блины. Что еще надо? Тока трудись не ленись.
