Сто пятьдесят метров до вешек. Сто… Погодите-ка, а что там за следы от колёс, обрывающиеся на снегу? Плевать, не важно… Пятьдесят метров…
КрАЗ начинал садиться на правый борт, видно, автоматные пули какие-то колёса ему всё же прострелили. Макарон нещадно матерился, с трудом удерживая тяжёлую машину на курсе… Ещё немного… Ну?!!
…И в это время взошедшее солнце сверкнуло на лобовых стёклах двух джипов, выкатившихся из туннеля навстречу.
Они шли в довольно странной позиции, притёршись порожками, их экипажи держались за руки сквозь открытые окна… Они целили точно в лоб КрАЗу, и скорость была приличная.
Последовал краткий, очень краткий миг замешательства — эффект внезапности оказался сокрушительным для обеих сторон, — но одна сторона пришла в себя чуточку раньше. «Ландкрюзеры» дружно взвыли турбированными дизелями и, громко сигналя, ринулись в лобовую атаку.
И КрАЗ, очень даже способный расшвырять их в разные стороны, отвернул. Сработали водительские рефлексы, а может, Макарона чуть-чуть подтолкнул взгляд девушки, сидевшей за рулём в одной из машин?.. Ручаться не отважимся, но и полностью отвергать эту возможность тоже не будем. Как бы то ни было, грузовик вильнул вправо, громадные колёса одолели поребрик и вспахали снежную целину.
Как бы то ни было, грузовик вильнул вправо, громадные колёса одолели поребрик и вспахали снежную целину.
Танк срезал угол и, мастерски лавируя между огороженными провалами, рванулся наперерез. Гусеницы поднимали снежную бурю…
И всё это в искристо-голубых морозных тенях, в розовых бликах солнца, взошедшего на северо-западе.
Виринея и Гринберг затормозили с той же великолепной синхронностью, с которой брали разгон. Вот что значит родство душ, предназначенных друг для друга. Джипы наконец-то замерли, выскочив из блокадной ночи в морозное и свежее утро начала двадцать первого века. Открыв дверцу, Лев Поликарпович буквально выполз наружу и сел прямо на снег, потому что ноги не держали его. Перед глазами стояли отъезжающая полуторка и рука нянечки тёти Тоси, воздетая в жесте благословения. Сила этого благословения казалась Льву Поликарповичу физически ощутимой. Ничего другого его измученный разум был не в состоянии переварить. «Съездили, называется, — металась по задворкам сознания одинокая мысль. — Ну и где он, этот репрессированный гений?» Перед глазами, густея, поплыли чёрные точки, все попытки что-то сообразить были чертежами на мокром песке, их сметал неторопливый прибой, размеренно повторявший: «Вот теперь можно и помирать…»
— Лев Поликарпович, вы что такой зелёный сидите? Вам нехорошо? — склонилась над ним Виринея. Точки испуганно метнулись, поредели и пропали, Звягинцев вздрогнул, встряхнулся и стал с наслаждением глотать морозный воздух, состоявший из сплошного кислорода.
Виринея, облачённая в тёплый камуфляж, села с ним рядом и взяла его за руку.
— А что там происходит?.. — спросил он немного погодя.
— Да так. — Она отмахнулась. — Андрон Кузьмич на танке мародёров гоняет. Вы отдыхайте, Лев Поликарпович, всё будет хорошо.
Когда жизнь выламывается из тщательно разработанных планов и всё летит к чёртовой бабушке, исход дела зачастую начинает зависеть от сущих пустяков, которые при обычном раскладе не имели бы никакого значения. Например, от водительского мастерства Макарона. Что требовалось бы от него в обычных условиях? Да пара пустяков. Приехать из точки «А» в точку «Б» и припарковаться невдалеке от туннеля. Кто мог предполагать, что его ждала гонка с препятствиями, кто знал про свирепого майора и его танк?..
Тем не менее поначалу Макарон сотворил почти невозможное. КрАЗ сокрушил несколько худосочных берёз, чудом избежал соприкосновения с пятном, раскинувшимся на детской площадке, и выскочил к пологому холму, образованному отвалами бывшего глиняного карьера. Он даже чуть увеличил отрыв, но на том везение кончилось. Вешки на пути оказались скрыты кустами, Хомяков еле успел сориентироваться по карте и крикнуть:
— Назад!..
Пришлось сдавать задним ходом, теряя драгоценное время. Подоспевший танк развернулся на одном месте и почти прыгнул вперёд, целя грузовику в переднее колесо. Макарон всё же выдернул машину из-под удара и оказался на аллее, огибавшей пруд. Сугробы здесь были не такие дремучие, как возле Кузнецовской, КрАЗ увеличил скорость…
…Но и танк наддал тоже…
…И всё-таки влепил грузовику хорошего пинка в задний борт, завернув его на полуостров, где бетонная стела возносила к недосягаемым небесам давно списанный истребитель.
Здесь, по идее, можно было развернуться, но танк висел на хвосте, и совокупного поступательного движения было уже не остановить.
Макарон заметил вешки, выставленные на льду пруда, только когда кабина КрАЗа уже перевесилась через край и тяжёлая машина начала сползать вниз по откосу.
Между тем возня двух металлических монстров потревожила бетонную стелу. Быть может, она и без того была основательно подточена временем и хрональными аномалиями, а может, просто срок подошёл?.. Армированная консоль застонала, начала крениться…
И старый истребитель совершил своё последнее пике, рухнув на обе машины и накрепко соединив их друг с другом.
Последним с танковой брони соскочил майор Собакин. Он тащил за шиворот механика-водителя, выдернутого из люка.
Грузовик, истребитель и «тридцатьчетвёрка» сползли на лёд с довольно крутого высокого бережка, где когда-то катались на саночках дети, и лёд не выдержал. Посыпались сбитые вешки, солнце зажгло подозрительно яркие радуги в алмазной туче снега и брызг… Из кабины тонувшего КрАЗа выскочили сперва Макарон, потом Хомяков и, наконец, Чекист, но было поздно. Люди и техника, втянутые хрональным туннелем, погрузились так, словно угодили не в парковый пруд глубиной по колено, а в Марианскую впадину.
История неумолимо утаскивала своих осквернителей на дно.
«Красноголовые» стояли наверху и молча смотрели, как успокаивалась вода.
— Ну а толку, — хмуро сказал Скудин. — Если это правда был Хомяков, он вернётся. У него же кольцо.
Кратаранга, выбравшийся из второго джипа, покачал головой.
— Не вернётся. Слуги Ангра-Маинйу сохранят разум, но это им не поможет. Тропа, на которую они вступили, ведёт почти в моё время. На месте вашего города тогда расстилалось глубокое холодное море…
Осиновый кол
— Лев Поликарпович, вы же гений!
— Лёвка, старый поц, когда же ты наконец таки будешь себя ценить?
Шихман и Эдик встретили Звягинцева так, будто перед ними предстал сам великий Ферма, да ещё и предъявил, согласно обещанному, «поистине чудесное» доказательство своей Теоремы. [56]
— Лев Поликарпович, — краснея, сознался Эдик, — я подумал, что… Ну вы же понимаете… В общем, я посмотрел ваши диски. Вы же нашли это! Нашли!
У Звягинцева ещё мелькали перед мысленным взором слепые блокадные окна с их бумажными перекрестьями, он остро чувствовал, что не спал целую ночь.
— А что такого, — буркнул он, думая только, как бы принять горизонтальное положение. — Просто проанализировал…
— Ну-ка, ну-ка? — Веня с Аликом торопливо сбрасывали в генеральской прихожей тёплые сапоги, отчасти ревнуя, что не им довелось первыми оценить удивительное достижение собственного учителя. — А научному пролетариату?..
