— Теперь эта хреновинка не опасна, — сказала девушка. — А вот перевязать тебя было нечем. Мы просто обрывком твоей майки замотали, но лучше тебе все же врачу показаться.
— Врачу… Ты еще скажи, в медсанбат его отправить, — буркнул Кенарь. Он почему-то сделался ворчливым, хотя болтал по-прежнему много.
— Сделаем так, мил-человек, — сказал дедок. Он держал на коленях свою винтовку и дымил чудовищным самосадом. — Если хочешь, отправляйся в деревню. Скажешь, мы тебя обчистили, но — завтра утром, чтобы мы подальше уйти успели. Тогда казаки за нами не погонятся.
— Казаки? — не понял Том.
— Это что, местное прозвище красномундирных?
— Не только, к сожалению. — Дедок бросил окурок в огонь. — Был у нас председатель, рассказывал, что он казак и все такое. Но когда эти-то пришли, быстро к ним переметнулся. Вот и пошло мнение, что казаки им служат. Ты, часом-то, не казак?
— Русский я, а казак или кто — не знаю. — Том обвел всех глазами. — И похоже, что бегу я к таким, как вы. Только грабить бы предпочел тех, у кого есть что взять.
— А у тебя и было… — отозвался Кенарь и вдруг посмотрел на девушку. — Обычно мы к дачным наведываемся. А что нам еще нужно — не твоего ума дело.
— Если с нами пойдешь, знай, что назад дороги нет. Если приведем тебя, а ты удумаешь убегать, — сказал дедок, всматриваясь в огонь, — живым мы тебя не выпустим. Сейчас — можем, потом уже нет. Понял?
— Когда пойдем? — спросил Том.
— Говорю же, нет ему веры! — пробурчал вдруг молчаливый со шрамом. — Боров башку оторвет, если опять приведем кого-то.
— Не оторвет, — решил дедок. Подумал и предложил: — Тогда так: пойдем, когда луна выйдет. Шагать ты быстро не сможешь, если я правильно понимаю, крови много из тебя утекло. Пойдем неторопливо, но идти нужно будет без остановок. Выдержишь?
Том не знал, что и сказать. Вдруг девушка подмигнула ему и добавила:
— Если твердо решил, я тебе помогу. — И повернулась к деду. — Он такой квелый, что мы от него, в случае чего, за час оторвемся.
Вот как шли, Том не очень запомнил. У него сделался какой-то жар, или того хуже — жар со слабостью. Но он держался, пробовал держаться, чтобы совсем уж… дачником не выглядеть. И дошли, кажется, к утру второго дня.
Сквозь свою слабость, через боль, Извеков вдруг понял, что его укладывают в землянке на лежак, сколоченный из каких-то горбылей. Лежать было неудобно, лапник, покрытый куском пропахшего машинным маслом брезента, — не самая лучшая кровать, которая ему доставалась в жизни, но хоть такую выделили.
Потом, кажется, его кормили и поили. А на третий день, как ему сказали, он пришел в себя. Выполз, сходил по нужде, страшно стесняясь, что раньше помогать ему в этом пришлось той самой девушке, которая чип вырезала.
Стояло утро, туман рассеивался между таких спокойных елочек и орешника, что любо-дорого было посмотреть. Горело три костра, на одном кипело большое, некогда эмалированное ведро с чаем, около другого было развешано какое-то белье, вокруг третьего сидели человек шесть. Среди них был и молчаливый, он на Тома не смотрел.
Зато другой, чем-то похожий на хмурого приятеля, только моложе, пояснил:
— Вешка за тобой ходила, как за ребенком. Не понимаю… — Он еще раз для верности всмотрелся в бледную физиономию Извекова. — Сказала, что ты будешь полезен. Ты чего делать-то умеешь?
— Посмотрю, что нужно, — признался Том. Потом сходил еще раз к ручью, умылся, но слабость не проходила, так просто ее было не смыть.
Зато он вдруг понял, что чип, который первым делом вырезали эти… лесные братья и сестры, каким-то образом перестроил ему нервную систему, и вот теперь, лишившись его, Том оказался… в другом состоянии, в другом качестве и потому так ослабел. Это была неплохая идея, прежде Извеков ее непременно обдумал бы как следует, но теперь не до того было.
Завтрак получился на удивление плотный, затем многие куда-то ушли, осталось только двое, кроме Тома — бабушка, она сушила всякие майки-портянки у дальнего костра, и Боров.
Завтрак получился на удивление плотный, затем многие куда-то ушли, осталось только двое, кроме Тома — бабушка, она сушила всякие майки-портянки у дальнего костра, и Боров. Мужик он оказался интересный, в тельняшке, поверх которой на самодельном ремне болтался незнакомый Извекову пистолет-пулемет, похожий на уменьшенную и укороченную копию «калаша». На боку у Борова висели нож и противогазная сумка, в которой он держал какие-то бумажки и штуки три гранаты, а подсумок с магазинами для странного автоматика таскал сзади, и когда садился на бревно у костра, рожки эти обязательно оказывалась у него под задницей. Боров каждый раз ругался, но подсумок не снимал.
Тому пришлось снова рассказать свою историю. Бабушка пристроилась послушать, несколько раз кивнула, как будто знала и самого Тома и его одиссею, а теперь могла только подтвердить.
— Ты вот что, парень. — Боров по-прежнему был задумчив и хмур. — Ты нам не нужен. Поживи уж, ладно, чтобы тебя искать перестали, а потом подавайся в город. Воевал ты мало, как я погляжу, настоящей партизанщины не знаешь. А у нас и холодно и голодно. Не выдержишь ты.
— А в городе мне что делать? — спросил Том.
— Там как-нибудь пристроишься. Карточку дадут, будешь в их бесплатных столовых жратву получать. Может, и одежонкой разживешься. Зиму переживешь.
— Ты его слушай, слушай, — снова закивала бабушка. — Он прошлую зиму тут прожил, сказывают, на одних желудях.
«Потому и «Боров», — догадался Извеков. А вслух заметил:
— В городе мне, конечно, сподручнее будет, да только зря ты так. Может, я и тут на что-нибудь сгожусь.
И действительно сгодился, даже не ожидал от себя. В самой большой землянке этого, с позволения сказать, партизанского лагеря, в которой проживал Боров, находился телевизор. Старый «Темп», чуть ли не советского еще выпуска, но он не работал. Том подумал, порылся в каких-то залежах схем, из которых, как пояснила бабушка, местные бомжи (когда вместо лагеря тут еще бомжатник был) пытались выплавлять серебро. Схем действительно было в избытке. Из них, например, с успехом можно было не один приемничек починить, но радио Извекова уже не интересовало… В общем, провозился он два дня и одну ночь, в азарте, и телик заработал! Питался аппарат от старой мотопилы, которую Том наладил раскручивать динамку от автомашины, а та заряжала аккумулятор. Изготовление этой системы подняло Тома на ощутимую высоту среди партизан.
Они скоро снова собрались в лагере, много чего принесли с собой, но почти все сдавали Борову. «Потому-то ему самую большую землянку и выделили, — догадался Том, — что у него там склад».
Телевизор разместили в общей спальной землянке, и смотрели все, даже Боров не ругался, что бойцы его не идут на очередной промысел. А пресловутая Вешка, известная тем, что умела ходить по болотам, откуда и взялось прозвище, похлопала Тома по плечу и убежденно оповестила всех:
— Нам бы такого инженера на ферму… Ну, когда еще была ферма.
В телевизоре весь мир показался сплошной развлекаловкой, местом веселья и несомненного успеха. Музыка, какие-то бравые ансамбли, танцы полуголых девиц, реклама стиральных машин и сладостей… Словом, все как и положено на самых «забористых», по мнению телередакторов, каналах. Вот с каналами Том никак не мог управиться, все время выходило что-то не то. Он и так и эдак ставил антенну, которую смастерил из кусочков проволоки и волнового кабеля, пока Боров попросил его не мучаться.
