Петр Леонидович качнул седым «ежиком», указательным пальцем потянулся к носу. Привычка, оставшаяся в наследство от маленького Пьеро. Думать помогает. Только о чем тут думать? Махатма, значит, Ашваткабр. Макабр! И смешно, и грустно. «И обмануться страшно, и перечить жаль: небось не каждый день — вообразите кадр!.. » Кто поет? Щербаков? Да, Михаил Щербаков. «Маячит рядом этакая флеш-рояль и приглашает на данс-макабр… »
Эзотерики тетке захотелось!
Трагедия, повторяясь, превращалась в фарс.
— Не отставляйте меня, Петр Леонидович! Я… Я очень виновата. Пыталась вам угрожать, спорила… Но я же не знала, не могла знать! У меня и образования-то никакого нет, ПТУ не закончила.
..
Оставалось решать вопрос по отработанной методике — частями. Как слона в лифте подымают.
— Сядьте, Люба. Вот стул.
Ушастая подчинилась без особой охоты. Кажется, на коленях ей было удобнее.
— Допустим, аватар, — как можно мягче сказал старик. — Случается, хоть и редко. И что? Может, лучше про реактор? Про любимый… э-э… лунный трактор?
Язык мой — враг мой. Впрочем, Петру Леонидовичу до смерти надоело сохранять серьезность. Как там у оптимиста Брамса: «Весело схожу я в могилу»? Самое страшное осталось позади, среди бетонных стен подземелья-призрака. И славно! Ну что, ушастая, не слишком обиделась?
Вообще не обиделась. Кивнула на полном серьезе:
— Испытываете? Насмешкой проверяете искренность? Нет, я не сумасшедшая, как ваш… извините, наш Канарис. Знаете, я чуть не спятила — после вашего фокуса с люстрой, после того, как едва не умер Боба. Борис Григорьевич жив благодаря вам и Тому. Кто стоит за вами! Страшно представить, что рядом с тобой, внешне такой, как и остальные… смеется, страдает, болеет… Не стану говорить — «бог». Пусть будет аватар, Его воплощение. Только избранный, как вы, имеет доступ к тайным ритуалам Ассакры. В Маньчжурском Своде сказано: «Если и есть искусство победы, то это искусство — быть убитым». Правда? В этом искусстве ваша тайна? А Канарис, Андрей Канари? Он стал безумцем, когда попытался спорить с… с вашим шефом? Не отвечайте, бумаги Сектора сезонной статистики давно у меня. Семеро Сукиных Сыновей… Не думала, что у вас, у высших, такой непритязательный юмор.
Насчет загадочной Ассакры и юмора старик спорить не стал, как и насчет бумаг. Предложить мадам Кали спуститься на «минус третий»? Его превосходительство генерал Иловайский определенно понравился бы ушастой.
— Люба!..
Калинецкая подняла голову, и старику стало не по себе от ее взгляда. Вроде бы взрослый человек, в семи щелоках мытая… Махатма, понимаешь! Ассакра!.. Прав бородатый Боба — и насчет Блаватской, и насчет бетона.
— Люба! Бросьте вашу эзотерику. Ну, купили бумаги. Ну, узнали. И что? В какой банк пойдете? Я, Канари… Даниил Романович… — Он специально именовал Даньку при ушастой по имени-отчеству: чтоб надолго запомнила. — Обычные люди на обычной работе. Вы поймите: каждому работнику, что бы он ни делал, его работа кажется самой обычной.
Длинная фраза далась большой кровью, но старик справился. Говорить стало легче. И вообще — легче. Петр Леонидович твердо решил после разговора спуститься во двор. Хоть пехом, хоть брюхом, хоть рачьим способом. Май, теплынь, лепота — что нам, махатмам, в палате делать?
— Обычный человек? Ничуть! — резко, со злостью возразила Любовь Васильевна. — Вы — часть Силы, вы слиты с Ней, без вас Она не полна. Ваш путь — путь Ассакры, дорога к абсолютному разрыву Духа. Для такого, как вы, нет невозможного. Дзэнский парадокс: «Секрет Смерти хранит человека». Поэтому вы, Петр Леонидович, никуда не уйдете — даже если ваше тело сожгут в Жихарском крематории. Ассакра говорит: «Совершенствоваться — значит самоуничтожаться, и это можно делать бесконечно». Вернетесь! Обязательно вернетесь! Я не гадаю, я знаю. Поэтому умоляю вас: не оставляйте вашей милостью! Все, что хотите, что пожелаете! В этом мире, в любом другом, в темной пропасти Ассакры…
Петру Леонидовичу представилось, что их разговор слушают строгий товарищ Иловаев вместе… да хоть с Андреем Канари. Что подумают? «Всем парам парочка, хоть впрямь танцуй. Она Жорж Санд анфас, а я маркиз де Сад». Стыдоба — и полное ушей покраснение!
А насчет «части Силы» угадала, Кали Яростная, Кали Высочайшая, Кали Любознательная.
Первый учитель, Пантелкин Леонид Семенович, в годы давние о том же толковал. «Раз мы — оружие, раз нами стреляют, значит, мы тоже — чья-то рука. Без нас этот «кто-то» неполон».
Угадала — и что с того? Все, пора во двор. Цирк сгорел, клоуны разбежались.
Встал тирмен Кондратьев: по-здоровому, на руку не опираясь.
Усмехнулся кривым ртом:
— Оставь эту ерунду, Люба. Все будет хорошо. Вот увидишь!
Сказал — и сам себе поверил. Макабр!
5.
Такси Данька поймал за воротами. Автомобили с шашечками обосновались тут с незапамятных времен, организовав постоянное стойбище. Или пастбище.
— На Ольминского.
Молодой блондин в клетчатой рубашке коротко зыркнул на пассажира. «Кредитоспособен. И не жлоб», — читалось на круглом лице. Поэтому блондин не задал обычный в таких случаях вопрос: «Сколько даешь?»
— Поехали.
В переговорнике рычало, шипело и хрюкало, словно там собрался целый зоопарк. Сквозь шумы, как с другого края планеты, прорвался далекий мужской голос:
— Восемь-одиннадцать. На Веснина авария, движение перекрыто. Как поняли, Стрела?
— Вас поняла, восемь-одиннадцать, — отозвалась женщина. — Всем машинам: на Веснина авария…
— Поедем по Сумской, — заключил водитель, выруливая на Деревянко. — Свернем на Петровского…
— На Петровского пробка, — сообщил все тот же «заокеанский» голос. Наверное, его обладатель ехал впереди них по тому же маршруту.
— Всем машинам…
— Блин, е-пэ-рэ-сэ-тэ!.. На Иванова, возле обладминистрации, я сворачивать не стану, — прокомментировал блондин. — Там регулировщик, мы с ним на ножах. Значит, на следующем, возле памятника. Крюк небольшой.
— Годится, — кивнул Данька.
Величина «крюка» его, по большому счету, не волновала. Даньке было хорошо. Он улыбался. Час назад точно так же ехал в такси — а какая огромная разница! С дядей Петей все обойдется, жизнь прекрасна, на улице весна, серебристая «Daewoo» идет мягко, потому что новая… А заваленная командировка — «пустяки, дело житейское», как сказал бы Карлсон с мишени.
Наплевать и забыть.
На площади Свободы пестрела шатрами и палатками очередная ярмарка. Толпы народу, из динамиков на столбах лихо «колбасит» забойный рок-н-ролл: «Мы будэм пыты пыво тилько з варэнымы ракамы — ни з девкамы, ни з тьоткамы, ни з якымы собакамы… » Остановив машину перед мигающим светофором нелюбимого перекрестка, блондин начал в ритм мотать головой. Впереди кто-то нервно сигналил, пытаясь свернуть налево.
Регулировщик судорожно махал полосатым жезлом.
— Оп-па! — Таксист проскочил мимо заклятого врага, гоня машину дальше.
Данька слушал, как гаснет за спиной этнический рок-н-ролл, как колеса рокочут по брусчатке. Вот и знакомый памятник работы скульптора Манизера. Чистенький, отмытый от голубиного помета. Место его первого «целевого выезда», под кураторством дяди Пети. Кажется, целая вечность прошла. А на самом деле — несчастных семь лет.
