Стыдно маме сказать, что сегодня у сына — первая настоящая командировка.
Идею пройтись пешком дядя Петя отверг. Спросил зачем-то, читал ли молодой тирмен «Графа Монте-Кристо». Нет, устройство винтовки Флобера, она же «монтекристо», нас не интересует. И фильм с Жаном Маре, а потом с Виктором Авиловым, и еще сериал с Жераром Депардье тоже не в счет. Как с книгой? — переплет, страницы, буквы… Выяснив, что книги «обалдуй» не читал, старик с укоризной насупил густые брови и побрел нога за ногу к остановке троллейбуса.
Данька плелся следом, в уме давая клятву: вместе с Библией купить полное собрание сочинений Дюма и прочесть от корки до корки.
— А нам с собой ничего брать не надо?
— Ничего. Руки на месте, голова на плечах. Хватит. Говорю ж: рутина…
На полупустой «двойке» они доехали до метро «Университет» за пять минут. Дальше все-таки прошлись пешком. Веселый маршрут, весенний: от парка до сада, от памятника до монумента. От пролетарского писателя Горького до народного поэта-кобзаря Шевченко. Впрочем, если рядом с пролетарским писателем гуляли большей частью молодые мамочки с детишками, то к подножию кобзаря возлагали цветы пожилые дядьки в «вышиванках», с вислыми, ниже подбородка, усами. Вокруг дядек танцевали не менее пожилые девушки с лентами. Ага, еще два казака в шароварах.
Что здесь забыли два крупных специалиста по стрелковому делу, Данька не знал.
Казаков отстреливать будем, что ли?
— Манизер, — сказал дядя Петя.
Данька опять не понял, чувствуя себя преступным идиотом.
— «Маузер»?
— Манизер, бестолковщина. Матвей Манизер, скульптор. Создал этот памятник. Заодно снял ряд посмертных масок с великих людей: от Александра Блока до Иосифа Сталина. Считал посмертную маску наилучшим материалом для скульптора.
И без паузы, внезапно, с пугающей обыденностью:
— Сектор чуешь?
Сперва Данька хотел ответить, что не знает такого скульптора, как Сектор. Пошутить, значит. Но шутка застряла в горле. Потому что он действительно почуял сектор. Словно перед стрельбой, когда ты заранее прикидываешь дистанцию и убойные возможности своего оружия, автомат это, пистолет или винтовка, и если винтовка, то какая именно…
Ну да, вот же оно.
Полукружие сектора захватывало часть сада: в глубину примерно до фонтана на центральной аллее. Диаметр, служащий основанием этому знобящему полукругу, тянулся по улице Сумской, от подвальной «Пирожковой» до сквера Победы с «Зеркальной струей».
— Ага…
— Запоминай. Сектор отслеживай сразу. Если ошибешься, потом не исправишь. Он бывает разный, имей в виду. Все зависит от дистанции. Скажем, тридцать-сорок метров для служебного короткоствола или «тэтэшки» — и до полутора километров для «McMillan-М93». Считай, поймал сектор — узнал, что в руках: журавль или синица. Так, теперь ищем удобное место.
— А какое место — удобное?
Дядя Петя посмотрел на парня с одобрением.
— Молоток. Соображаешь. Удобное место — это такой хитрый уголок, где ты в идеале у всех на виду и никого при этом не интересуешь. Даже если минут пять будешь молчать, сидеть без движения и не отвечать на вопросы.
Памятник Шевченко, на взгляд Даньки, находился в самом удобном месте. У всех на виду, на вопросы не отвечает, и никто к нему не пристает. Разве что цветы возлагают. Но говорить о своей идее Петру Леонидовичу он не стал.
Они двинулись в глубь сада по центральной аллее. Нашли пустующую скамейку, присели рядышком.
Они двинулись в глубь сада по центральной аллее. Нашли пустующую скамейку, присели рядышком. На остальных скамейках пили пиво студенты и играли в шахматы пенсионеры. Мимо вприпрыжку бежала крохотная девушка, ведя на строгом поводке гиганта-мастифа. Мастиф обнюхал Данькину ногу и фыркнул. Девушка сдерживать собаку не стала, да и не смогла бы, по большому счету.
— Чарли не кусается, — сказала девушка в оправдание.
— Мы тоже, — ответил дядя Петя.
Он полез в сумку, которую всю дорогу нес на плече, и достал нарды. Раскрыл доску, умостил на скамейке, взялся расставлять круглые шашечки. Кое-кто из пенсионеров-зрителей двинулся было к новым игрокам, ведомый любопытством, но на полпути обломался. Нарды, в отличие от благородных шахмат, — игра вульгарная, для плебеев. В нарды играют азеры на рынке, если выпадет свободная минутка. Ни тебе изящных гамбитов, ни стремительных миттельшпилей, ни смертоносных эндшпилей.
Скукота.
— Запоминай, — опять повторил дядя Петя, быстро раскидывая шашечки в таком порядке, что со стороны могло показаться: оба игрока на середине партии.
Данька кивнул и пару раз бросил кости: так, для пристрелки.
Оба раза выпало по две шестерки.
— Сходи за пивом.
Сбегав за фонтан, к киоскам — выпадение из очерченного полукружия отдалось болезненным спазмом в спине, — Данька взял две бутылки светлой «Крушовицы». Почему в захудалом киоске продавалось дорогое чешское пиво, осталось загадкой. К пиву он купил четыре пакетика сухариков «с дымком» и бегом вернулся обратно.
Возвращаться оказалось приятно.
— Садись. Открой пиво.
На ключах была открывалка. Бутылка дяди Пети открылась легко, без проблем, а Данькино пиво сразу начало пениться, идти наружу, чуть не забрызгав штаны. Ладно, справились.
— Теперь сухарики.
Пакет лопнул по шву. Затем — второй.
— Играем? — Петр Леонидович наклонился над доской.
— Играем…
Старик кивнул и закрыл левый глаз. Будто прицелился.
Данька пожал плечами и тоже закрыл левый глаз. Очень уж хотелось закрыть, причем именно левый. Это как полукруг, где царит приятный озноб: знаешь заранее и совершенно не интересуешься, откуда знаешь и почему. Рутина. Сектор пойман, дистанция выверена, удобное место найдено. Осталось сказать дяде Пете, что он, Данька, не умеет играть в нарды, и выслушать очередное обвинение в раздолбайстве и непроходимой тупости…
Веки левого глаза сомкнулись плотно-плотно.
Кости выбросили дюжину.
Сад закончился, и начался лес.
10.
Горы лейтенант Кондратьев не жаловал. Что Памир, что Карпаты, что Рудные, где довелось застрять в мае 1945-го. Красивые, конечно, глаз не отведешь. Жаль, холодом несло от этой красоты, мерзлой сыростью. Словно перед тобой — Четвертая стена, Прозрачность-на-Окне.
Ша Чуань, привет от памирского тирмена-арваха.
Так и не добрался тогда бухгалтер Кондратьев до кишлака Кичик-Улар. И долю в прибылях не получил. Оно и к лучшему, если подумать. Пристало ли работнику советской кооперации богатеть с контрабандного опиума?
Другие не отказались, сполна получили. Прямо на месте стоянки, где оставил их Кондратьев. Вернулся с разведки, а трупы уже застыть успели: кто лежа, кто сидя у погасшего костра. Стахановцу товарищу Вану и полиглоту Абдулло меньше других повезло — голов лишились, вместе с шапками и всей казной.
Судьба-Кысмет развела руками.
Бывает!
Яки уцелели. С ними Кондратьев и вернулся в Дараут-Курган. Со строптивым Джинном даже успел подружиться. Мычал рогатый, жаловался, расставаться не желал. Сахару не радовался. А еще очень не хотелось отдавать секретарю райкома «Lee-Enfield». Но не повезешь же «одиннадцатизарядку» в Ковров!
Потом были Карпаты, где бойцов расстреливал эсэсовский снайпер. На выбор бил, гадюка, не спеша. Словно перед ним не горный склон, а грядущий «минус второй». Лену ранили, но, к счастью, легко, в предплечье. Навестил ее лейтенант в госпитале, принес букетик эдельвейсов. Решили расписаться, едва войне каюк настанет.
