— Как ты мог, Андрей?
Спросил — и пожалел. Если псих, не поймет. Если нет — отвечать не станет. И конец началу, без всякого продолжения.
Старшина долго медлил с ответом, смотрел в лесную глушь. Наконец бросил с неохотой, не повернув головы к собеседнику:
— Не из-за денег, старшой, не думай. Мне вначале про долг впаривали, про партийную совесть, про империализм. На дурочку не взяли, я все-таки тирмен. А взяли на «слабо», как мальчишку. Карлос Катхок, будь он неладен! Сержант, вояка, как и я, понимаешь? И оружие предложили знакомое: «Браунинг». И дистанция на сто метров больше. Даже условия один в один: жара под пятьдесят, пот в три ручья. Только не в Ду Фо надо стрелять — в Пешаваре. Лучший выстрел в мире, старшой. Вот ведь покупка, а?
Ничего не ответил Кондратьев. Что здесь ответишь? Слишком поздно Канари стал тирменом, слишком много успел пережить-передумать. Вот и взяли на «слабо». На желание стать первым.
— Думал, старшой, обойдется. Деньги пустяковые, командировочные. И не бандюгу-авторитета валить хотел, как нынешние горе-киллеры, — врага, настоящего. Два километра триста пятьдесят метров, движущаяся мишень!
Больше молчать не получилось. Не для Канари сказал Петр Леонидович, для себя:
— Легенда есть такая — про рикошет. Если тирмен деньгами, или славой, или другой земной безделицей соблазнится, пожадничает, его пули рикошетом пойдут: по родичам, знакомым, друзьям, по нему самому. Не слыхал, Андрюша? Мой первый учитель, Пантелкин Леонид Семенович, на мелочи погорел. Как тирменом стал, ушел с оперативной работы, чтобы кровью не мараться. Не хотел, а обмарался. Сослуживца, питерского чекиста, уложил из-за пачки червонцев. И все!..
— Все… — дальним эхом откликнулся Канари. — Слыхал, старшой. И про то, что мертвых видеть станешь, и про синий свет. Думал, байки. Я ведь атеист, ни в бога, ни в черта не верил. Заставили поверить, силой. Там, в Пешаваре, я винтовку опустил и все до последней копеечки понял. Главного, жаль, не сообразил: нельзя было возвращаться. Лег бы под скалой, ствол в рот… Тирмен с тирменом — ближе чем братья. Вот я, должно быть, рикошетом наших и положил, когда вернулся… Другой родни, сам знаешь, у меня нет. И прощения тоже нет, товарищ старший лейтенант.
И прощения тоже нет, товарищ старший лейтенант. Только знай: в трибунале мне тоже будет что сказать в оправдание. Что в 83-м начиналось, помнишь?! А мне большие дяди в Москве на ухо шепнули: выстрел твой равновесие восстановит. И ведь получилось, правда? Выходит, одних убил, а других спас?
Кондратьев пожал плечами и открыл глаза. Гуляй, звени орденами, Адмирал Канарис! Не передо мной тебе оправдываться.
5.
— Ой, Даня пришел, как хорошо, Лерочка, к тебе Даня пришел, он цветочки принес и шоколадку, тебе шоколадку можно, а цветочки в вазу, Даня, ты надевай тапочки, проходи, Лерочка кашляет второй день, на дворе теплынь, а она кашляет, я борщику наварила, хочешь борщику, на улице солнышко…
Леркина бабушка Анна Михайловна, для своих — баба Нюта, была просто добрая фея из сказки: чудесная и спасительная. Но молчать не умела категорически. Все фразы бабы Нюты продлевались в бесконечность — точек она не признавала.
— Спасибо, Анна Михайловна. Я дома пообедал.
— Какая я тебе Михална, я тебе, Данечка, баба Нюта, а борщика я насыплю, мужик должен кушать от пуза, солнышко-то на улице…
— Ба, отстань от гостя! — скомандовал из глубин квартиры знакомый, чуть хриплый голос. — Ты его насмерть заговоришь!
И кашель: громкий, надсадный.
Войдя в комнату, Данька увидел Валерию Мохович, мечту Конана-варвара, сидящей на расстеленной кровати по-турецки. Или по-японски: он вечно путал, где сидят на пятках, а где скрещивают ноги. Впрочем, замечательные Леркины ноги были укрыты одеялом. Все остальное, что открывалось глазу — даже мохнатый шарф, кутавший горло, — с точки зрения Даниила Архангельского, заслуживало всяческих похвал и призов на конкурсах красоты.
Все, кроме старой знакомой Дарьи Тютюнец, вертевшейся на стуле.
— Привет, Валерия. Привет, Дарья…
— Даша уже уходит, — правильно поняла Лерка выражение лица гостя. С назойливой Тютюнец она давным-давно не церемонилась. — Ей пора. Ей вообще-то второй час пора…
— Ага, мне к доктору, — подтвердила Дарья: толстая, веселая, в необъятном сарафане с рюшами. Беременность ей шла. — Вот начну прямо здесь рожать, не обрадуетесь. Сейчас, я только причиндалы соберу…
Причиндалами она именовала монеты — профессиональные сокровища, которыми часто хвасталась подругам. Ну и клиентам, святое дело. Сразу после школы Дашка выскочила замуж за приятеля своего отца, крупного деятеля мелкой партии. Деятель пылинки сдувал с молодой жены, потакал любым ее капризам и возил на съезды, где знакомил с нужными людьми — а главное, с семьями нужных людей.
Потому что Дарья Тютюнец работала нумизмалетиком.
Монетчиком-экстрасенсом.
«Лечит народ бабками, — зло пошутила однажды Лерка, будучи в дурном настроении. — И от бабок за компанию… »
Профессия нарисовалась не сразу. Сначала Дарья закончила курсы народных целителей при Академии нетрадиционной медицины, получила сертификат мастера ци-гун и магистра астрологии, погрузилась в загадочный «Фиолетовый луч», выяснив цепь перерождений отсюда до древнекитайской поэтессы Вэнь Цзюнь, освоила бесконтактную иглотерапию и наконец пришла к целебной нумизмалетике.
В ее коллекции имелись пропитанные супераурой хитрые денежки, ношение которых облегчало будущие роды и спасало от облысения. Если подержать за щекой серебряный царский пятачок, спадала зубная боль. Пражская крона со щербатым краешком, заряженная Дарьей, способствовала выведению камней из почек. Самодельный штемпель, которым гасили марки — канадский доллар, посаженный на деревянную ручку, — пользовал от импотенции и простатита.
Успеху в бизнесе способствовала драхма из Херсонеса.
Короче, от клиентов отбою не было.
— Иду, спешу, бегу, — приговаривала Дарья, сгребая казну с одеяла в сумочку: такую же бокастую, объемистую, как и хозяйка. — Ах вы мои хорошие, ах славные!.. Леруня, ты выздоравливай, я тебе гривенничек, который от ангины, оставлю…
Из-за Дарьиного плеча Лерка скорчила гримасу: копуха, чтоб ее! И показала Даньке лечебный гривенничек, который от ангины. Зажатая между двумя тонкими пальцами, большим и указательным, монетка выглядела смешно.
Тусклый, еще советский гривенник.
С дырочкой. Наверное, шнурок продевать.
— Дай посмотреть, — сказал Данька, чувствуя, что сердце обрывается вниз с девятого этажа.
— Лови!
Он поймал десять копеек на лету. Уставился, словно на привидение: крошечное, никелевое. С дыркой. Этот гривенник, выскочив из-за подкладки чертиком из табакерки, преследует его семь лет. Нелепый, смешной, бесценный гривенник. На ощупь — ничего особенного. С виду — полная ерунда.
— Ой, я ошиблась!
Дарья ловко отобрала у него монетку. Бросила в сумочку, к остальным, взамен извлекла точно такой же гривенник, но без дырки, и отдала Лерке.
— К горлышку прикладывай. Вот тут, сбоку, и тут…
— Где взяла?
Вопрос прозвучал грубо, но Тютюнец на Даньку не обиделась. Наверное, привыкла с клиентами.
— У цыганки купила. Между прочим, за большие баксы. Лерунь, я ускакала…
