— Ладно, — неохотно согласился Артур. — Рядом с т-твои-ми повесим. А Кински — в сторону, п-подальше… Слушай, п-про танк ты рассказывал, помню. А эт-та?
Он дернул небритым подбородком, пытаясь указать направление.
— Эта — редкая. Август 41-го, возле Смоленска. Мы из окружения вышли, и к нам Константин Симонов приехал. А при нем — корреспондент. Фамилия смешная: Трошкин. Он и снимал.
— Сам С-симонов? Который фильм «Живые и мертвые»? — восхитился бывший сержант. — Ух т-ты!
Петр Леонидович улыбнулся.
— Это сейчас он — Симонов. А тогда… Прикатил молодой да шустрый, а полк только-только очередную атаку отбил. Не до интервью было. Ну, он понял, стал стихи читать, мы и отмякли. Хорошие у него стихи. Жаль, их сейчас забыли!
— Значит, ты, дядя П-петя, с сорок первого воевал? Да т-ты герой!
— Значит, — старик поморщился. — Герой… Интендантский лейтенант, прости господи! Портянка налево, портянка направо…
— Только не надо про портянки, Кондратьев! — Лейтенант Карамышев зло дернул щекой. — Знаю я, какими портянками ты занимался. И в корпусе, и раньше, в Коврове. Ох, не достал я тебя до всей этой заварухи, больно верткий ты!
— Не шуми. — Петр осторожно выглянул из-за дерева, прислушался. В лесу было тихо, но он уже знал, чего стоит лесная тишина. — Не достал, говоришь? Можешь сейчас попробовать, первым не выстрелю.
Он отвернулся, чтобы не смотреть на лежавшую в траве «СВТ». После того, что случилось полчаса назад, больше всего хотелось заснуть — прямо здесь, на краю маленькой поляны. А еще хотелось пить, но он помнил: фляга пуста с вечера. Надо было наполнить утром, но они спешили, да и вода во встреченном колодце не понравилась. Мутная, горькая, в пятнах бензина.
Кто мог погубить колодец? Немцы?
На мотоциклистов наткнулись по глупости: на узкой лесной просеке, лоб в лоб. На разведку вышли с рассветом, устали, расслабились. Тихий лес, пустая дорога, ни души вокруг. Петр успел крикнуть, пытаясь предупредить, но очереди ударили в упор, сметая бойцов. Они с Карамышевым уцелели — двое из десяти.
— Дурак ты, Кондратьев! — с чувством выговорил лейтенант. — Делать нам больше нечего, как друг по дружке стрелять. Там, в селе, полторы сотни бойцов, и ни одного командира, кроме нас с тобой. Мы их должны к своим через фронт вывести. И выведем. Ты выведешь!
— Почему — я?
Петр прикрыл глаза, чувствуя, что вот-вот заснет. Нельзя, ни в коем случае нельзя… Его неудержимо тянуло туда, в темную пропасть, где можно ни о чем не думать, не вспоминать.
«Ты знаешь, кто я? Я — твой друг».
— Эй! — Резкий окрик энкавэдэшника заставил вздрогнуть. — Не спи, трибунал проспишь! Спросил, значит, ответ выслушай. Выведешь нас потому, что, во-первых, ты старший по званию, товарищ техник-интендант 1-го ранга. А во-вторых… Везучий ты, Кондратьев. Вот и поделись везением. Авось зачтется!
— Не зачтется.
Петр мотнул головой, заставил себя встать, вдохнуть горячий летний воздух, выбивая заполнившую горло пыль. Нагнулся, поднял «Токаревку», прикинул, сколько осталось патронов.
— Не зачтется, лейтенант. Ладно, пошли!
Над головой сомкнулись зеленые кроны. Легкий ветер обвевал разгоряченные лица, но треклятая пыль не желала исчезать. Она была, казалось, всюду — на траве, в воздухе, на потрескавшихся губах…
11-й механизированный корпус генерала Мостовенко, куда Петр попал в феврале, перестал существовать незаметно, сам собой. Сначала, после того как их подняли по тревоге, они ехали по разбитым проселкам — не на запад, откуда ждали врага, а на юг. Затем повернули обратно, затем… Начались бомбежки. Кондратьев увидел первые брошенные танки — не подбитые, не поврежденные, просто брошенные, с топливом и с полным, нерасстрелянным боезапасом. Три дня назад незнакомый полковник отдал приказ уничтожить уцелевшую технику и уходить на восток мелкими группами. Сутки шли в составе батальона, но оказалось, что батальона тоже нет, нет командира, нет заместителя по политчасти… Командир исчез с концами, а вот куда делся батальонный комиссар, Петр заметить успел — и удивился, где товарищ Могиляй умудрился раздобыть приличный штатский костюм.
Не иначе на горбу волок или ординарца приспособил.
Все эти дни Кондратьев оставался спокоен — странным, «стеклянным» спокойствием. Словно происходящее никак его не касалось и коснуться не могло. Именно сейчас он даже не понял — нутром прочувствовал, что волноваться незачем. Мене, мене, текел, упарсин. Чему должно случиться, непременно случится. Лично с ним, с увязавшимся следом лейтенантом-особистом, взявшим подозрительного техника-интенданта «на карандаш»…
— Ты сказал, не зачтется, Кондратьев. Почему?
Оказывается, лейтенант не пропустил случайно вырвавшиеся слова мимо ушей. Петр покосился в его сторону. Промолчать? А, собственно, зачем?
— Для тех, кто в Москве, мы — мертвые. Или предатели, что еще хуже. Это, как ты говоришь, во-первых.
Или предатели, что еще хуже. Это, как ты говоришь, во-первых. А во-вторых… Ты, лейтенант, в рай попасть надеешься?
Ждал, что возразит Карамышев, спорить станет. Не возразил, иное сказал.
— Я думал, ты, Кондратьев, сразу к немцам перебежишь. Не потому что шпион — не шпион ты. А вот не наш, и все тут. Мы ведь проверили… И про семью твою, и почему фамилию чужую носишь, и отчество чужое. И как на Ковровский завод попал, чьими молитвами.
Петр глядел на лейтенанта не без интереса. С фамилией просто — в автобиографии целый абзац писать приходилось, объяснять про героического опера Кондратьева. А с отчеством…
Молодец чекист!
— И где стрелять научился. Я, между прочим, девяносто из ста выбиваю, но чтобы так… Ты же вроде не из кадровых? И на гражданке в «ворошиловских стрелках» не числился.
Кондратьев пожал плечами. Он и сам удивился. Не меткости, другому. В первые секунды боя — расстрела? — он не решался поднять головы. Но вскоре рука, словно обладая собственной волей, передернула затвор винтовки.
Приподнялся, вскинул «СВТ»…
Ему хватило двух магазинов — почти в упор.
— Почему не арестовали?
— Честно сказать?
Остановились одновременно. Встали лицом к лицу. Петр подумал и аккуратно опустил оружие на траву. Стрелять не придется.
— Если честно, я не дал. Отложил папку с материалом на другой конец стола, а сверху чужой папкой накрыл. Цени, товарищ техник-интендант! Только я не по доброте душевной, не думай.
— Я и не думаю. Предупредили, значит?
Карамышев вновь дернул щекой. Но ответил легко, с улыбкой:
— Должны были? Правильно, выходит, я тебя понял, Кондратьев! Нет, не предупреждали, своим умом дошел. Ведь чего получается? Если верить филькиной грамоте, что у тебя в документах вместо автобиографии лежит, ты не просто в сорочке родился. Не бывает таких везучих, Кондратьев! Никакие Абвер с Сигуранцей тебя не прикроют: не смогут. А поскольку в рай я точно не попаду… Не попаду, верно?
— Не попадешь, — кивнул Петр, стараясь говорить без нажима.
Если бы к нему приставили обычного дурака-костолома… Но рядом оказался человек с нюхом: Карамышев.
— Не попадешь, — повторил он. — Даже если я за тебя заступлюсь. И я не попаду. Ясно?
— Ясно…
Лейтенант почесал в затылке, вздохнул:
— Я вначале думал: на банду вражин недобитых вышел. Дворянское кубло, заговор, мать его ити! Ладно, выживем — потолкуем. И насчет предателей Родины разберемся! Считай, Кондратьев, поговорили мы с тобой. И забыли до поры. Возвращаемся, строим личный состав — и вперед, пока к своим не выйдем. Ты — старшой. Понял?
