Данька подумал, что отец прав. За эту зиму он ни разу не упал. Раньше грохался от души, едва ноги не ломал, а теперь перестал. Даже мысли такой не закрадывалось, что можно поехать по льду, шлепнуться, вывихнуть лодыжку, отбить копчик…
В метро они расстались.
Отец поехал по делам, а Данька — домой. Разогрев суп-харчо и жаркое с гречкой, он пообедал. Ужинать, скорее всего, тоже придется в одиночестве. Мать сейчас трудилась бухгалтером в благотворительном фонде «Надiя»: платили там хорошо, лучше, чем на прошлой работе, но засиживаться приходилось допоздна. Налоговая, проверки, отчеты, балансы… Жирный говорил, что в благотворительных фондах самое ворье ошивается. Пробы некуда ставить. Ну, это Жирный о начальниках типа Гадюки, а не про маму…
Позвонить Лерке?
За окном сгущались сумерки: махровая сирень, прошитая серебряной строчкой снега. В январе темнело рано. На улице горело всего два фонаря: город экономил электричество. Периодически устраивались веерные отключения по районам, плановые и внеплановые. Кощей, которому предки купили персональный компьютер, во всеуслышание ругался: от таких шуточек комп портился, а вещь дорогущая.
Не у каждого, значит, дома стоит.
Даньке было плевать на компьютерные проблемы Кощея, но сидеть вечером, читая книжку при свече, и ждать, пока районные электрики возьмутся за рубильник — удовольствие из сомнительных. Еда в холодильнике портится, в подъезде страшновато, в киосках ночные продавцы тоже свечки жгут: синенькие, будто на кладбище.
А вот в тире у дяди Пети свет никогда не выключают.
Во всяком случае, Данька ни разу не замечал, чтобы тир обесточивали.
Устроившись на диване и взяв телефон на колени, он замешкался. Разговор предстоял тяжелый, но победа над Гадюкой толкала на дальнейшие подвиги. Жаль, у Лерки оказалось занято. Встав и включив телевизор — убить время, пока Валерия Мохович или ее словоохотливая бабушка перестанут болтать, — он снова забрался на диван. Дистанционка сломалась на прошлой неделе: Данька на нее сел, не заметив. Отдать в починку все не доходили руки, вот и надо было «доходить» ногами: бегать туда-сюда, если, например, хочешь переключить с канала на канал.
«Тонис» показывал региональные новости.
— На площади Свободы, в преддверии рождественских праздников, — вещала молоденькая блондинка-дикторша, хлопая длинными ресницами, словно кукла, — состоялись народные гуляния. Вокруг центральной елки нашего города… председатель областной администрации приветствовал собравшихся.
.. председатель областной администрации приветствовал собравшихся… год Огненной Крысы…
Он набрал Леркин номер еще раз. Занято.
Сколько можно разговаривать? Небось Тютюнец на проводе…
— …состязания силачей. Главный приз получил наш знаменитый богатырь Кирилл Потебня под аплодисменты зрителей. Потом начались гонки на кроватях…
На экране рядами выстроились кровати: больничные, как показалось Даньке. С никелированными спинками, сетками-кольчугами, на металлических роликах-колесиках. Каждую кровать оседлал щуплый гонщик в лыжном костюме и вязаной шапочке, а за спинкой встал «толкач» — парень покрепче. Маразм, подумал Данька. Такие гонки он видел летом и не нашел в них ничего веселого или увлекательного. Бег в мешках и тот интереснее. А сейчас, по скользкому, обледенелому булыжнику площади…
— …у финиша случилось непредвиденное…
Гонки показывали в записи, не в прямом эфире. Старт мигом сменился изображением финиша. Кровать-лидер, которую с упрямством носорога толкал багровый и потный детина, подскочила на выбоине, пошла юзом и перевернулась: «толкач» не справился с управлением. Гонщик вывалился на брусчатку, ударился боком и плечом; свергнутого лидера по краю обошла другая кровать, на которой ликовал везунчик-победитель.
Камера уехала вбок, показав толпу зрителей под елкой, затем выпавшего из кровати гонщика. Тот стоял возле сцены, где готовились петь тетки из фолк-ансамбля «Смерека»: щека заклеена пластырем, от виска до уха — багровая царапина. Гонщик натужно улыбался, дергая тонкой ниточкой усов, щурил водянистые глазки и говорил в микрофон о том, что главное — участие, а не победа.
— Утешительный приз… гуляния продолжились выступлением наших любимиц…
Телефон показался тяжелым-тяжелым, будто гиря. Данька смотрел на экран, откуда давно исчез гонщик-неудачник — сейчас там пели «Смереки» про Галю, которая несет воду на зависть влюбчивому Иванку — и продолжал видеть разбитое лицо парня. Это лицо он уже видел сегодня.
В тире у дяди Пети.
Когда стрелял из «Марголина» по мишени.
8.
Попасть в рай нелегко, освоиться же в нем — чрезвычайно просто. На то и рай: чистые простыни, ровное тепло огромной «буржуйки», горячий бульон с сухариками. По утрам и вечерам — чай с молоком. Настоящий, не морковный. И, конечно, книги: прямо у кровати, на полу. Даже вставать не надо, достаточно протянуть руку и чуть наклониться. Хочешь — тома Элизе Реклю издания Брокгауза-Ефрона в твердой синей обложке, хочешь — «Ринальдо Ринальдини» немецкого сочинителя Вульпиуса. Без обложки, зато все страницы на месте. В «Куно фон Кибурге» половина страниц, правда, отсутствовала, выдрана с корнем. Тоже не беда, скучный он, фон Кибург. А в общем, хорошо. Рай!
И мысли стали правильными: легкими, простыми.
Оценить все прелести рая Пьеро смог через три дня, когда окончательно очнулся. Тогда и узнал про эти самые дни. И что волноваться ему не следует, бояться нечего. Ленька Фартовый будет вечером, если нет, то всенепременно к утру.
Про Леньку Фартового мальчику рассказала Лелька — старшая по раю. Пьеро вначале удивился: Лелька — Ленька, считай, тезки. Потом подумал и обиделся. Не за себя, за Пантелкина Леонида Семеновича. Какой он этой толстухе Ленька! Ленькой у них кучера звали. Обиделся, но смолчал. В каждом раю — свои обычаи.
Толстуха Лелька оказалась не только бесцеремонной, но и приставучей. Выспрашивала, горестно вздыхала, роняла слезу, опять в расспросы пускалась. Пьеро, конечно, не сплоховал. Пусть и в раю, а лишнего болтать не след.
Пусть и в раю, а лишнего болтать не след. Беспризорник он, из Малороссии, по нынешнему — из Украинской республики. Точнее сказать не может: «испанкой» переболел. Два года назад. Не помер, но память отшибло напрочь. Доктор сказал, бывает. Хоть и редко.
А зовут его Петр. Как Апостола.
С тем толстуха и отстала. Не сразу, правда. Погладила мальчика по волосам, торчащим «ежиком» после прошлогоднего тифа, без особой нужды поправила одеяло. Закатила к потолку глаза, вздохнула, колыхнув высокой грудью.
Облизнулась.
— Катись, лярва! — вполне по-взрослому сказал воспитанный мальчик Пьеро, успевший выяснить, что с людьми следует разговаривать на понятном им языке.
Лелька ничуть не обиделась и укатилась.
Леонид Семенович пришел рано утром, когда Пьеро успел умыться и сходить в уборную. Горшок, поставленный рядом с кроватью, он гордо игнорировал. На столике ждал чай с молоком, но тут хлопнула дверь в коридоре. Выскакивать и выглядывать мальчик не стал. Не маленький! И так понятно: зашел, поздоровался, чмокнул в щеку Лельку, о чем-то спросил (не о нем ли?). Голос громкий, веселый, значит, неплохи дела. Снова дверь хлопнула — и тихо.
