Старт-финишный зал — квадратный, с высоким плоским потолком — почти от стены до стены занимала Рама. Ее серебристый обод с подписью Невлюдова вмонтировали в пол, что позволяло пересылать объемистые грузы — к примеру, того же «фламинго» или целый транспортный модуль с припасами и батареями для генераторов. Сама генераторная была слева, за плотно сдвинутыми массивными стальными дверями; прямо темнел широкий проем западного выхода, а по правую руку, за полупрозрачной перегородкой, находилась диспетчерская.
Дверь в нее откатили нараспашку, и Саймон, не сходя с места, мог видеть большой компьютерный экран меж двух округлых окон-иллюминаторов. В окнах, глядевших в ночное небо, сияли звезды, а на экране с усыпляющей ритмичностью вспыхивал алый круг — требование ввести пароль. За перегородкой что-то шевелилось, по обе стороны от входа, и Саймон, зло ощерившись, подумал — ждут!
— Будем говорить или стрелять? — громко спросил он, вытаскивая нож и приглядываясь к двум предполагаемым мишеням.
— Стрелять? Зачем стрелять? — отозвался кто-то на плохом английском. — Раньше поговорим, мой золотой. Может, сторгуемся, а? Тебе — твоя жизнь, а мне…
Вдруг справа, у западного входа, раздался шорох, затем грохнул выстрел, и Саймон стремительно развернулся, вскидывая оружие. «А вот и третий», — успел подумать он, и вместе с этой мыслью пришло недоумение. Стреляли, кажется, без приказа…
Затем что-то огненное, жаркое вонзилось ему под ключицу, сшибло на пол, заставив выронить пистолет. Хрипло вскрикнув, Ричард Саймон потянулся к нему немеющей рукой и потерял сознание.
Очнулся он связанным. Ноги скрутили у колен и щиколоток, локти и запястья стянули за спиной. Правый рукав комбинезона был отрезан, и дырки в плече, входное и выходное отверстие, заклеили, проложив тампонами с чем-то целебным и обжигающе-ледяным — кровь, во всяком случае, из дырок не хлестала. Покидая омут забытья, Саймон уже чувствовал, что легкие его не задеты, что он сумеет пошевелить рукой и, возможно, стиснуть пальцы в кулак. Кажется, ему повезло — стреляли не из боевого оружия, из карабина, иначе он остался бы без плеча и без руки.
Над ним раздавались голоса: один — раздраженно-повелительный, другой — гортанный, слегка картавый и вроде бы откуда-то знакомый. Кажется, шел спор; говорили на русском, но для того, второго, слегка картавого, русский явно был не родным.
Не шевелясь, застыв подобно хладному трупу, Саймон прислушался.
— Ты что же, сударь мой, с катушек съехал? — Повелительный голос был негромким, но уверенным, с интонациями начальника, распекающего подчиненного. — Ты зачем стрелял, касатик? Южный темперамент разыгрался? Или помнилось чего? Или, может, я тебе велел, а? Ты от меня хоть слово услышал насчет пальбы?
— Нэ успэл бы ты слово сказат, Эуджен, — отвечал тот, второй, с гортанным и будто бы знакомым голосом. — Говору, узнал я его! Я этого парня видэл в дэлэ! Он бы с тобой по-бэсэдовал… просвэрлил бы дырку промэж глаз!
— А если б ты ему просверлил? А? Сидели бы здесь и дожидались, когда заявится целый полк по наши души?
— Я знал, куда стрэлат! И знал, когда! Как разгладэл его рожу, так и выстрэлил! А если б он выстрэлил пэрвый, ты бы сэйчас жрал уголья в аду! Или раком стоял под самим Сатаной!
— Насчет рака ты верно понимаешь, друг любезный, — произнес начальственный голос пониже тоном. — Все мы встанем раком, ежели парень не очнется. Встанем раком и припустим в лес, потому как больше деваться некуда. Прощай, Гавана, а? Ни баб тебе, ни белых штанов!
— Он очнэтса, — возразил гортанный. — Как говорат у вас на русском? А!
Здоровый лось! И хитрый! Я думаю, он ужэ оч-нулса. Хочэшь, провэру?
Саймона чувствительно, ткнули в бок, и он приподнял веки.
— Ну, видэшь? — торжествующе произнес гортанный. Саймон не мог разглядеть его лица — он стоял вполоборота, повернувшись к щуплому мутноглозому субъекту с физиономией оголодавшего хорька.
Саймон не мог разглядеть его лица — он стоял вполоборота, повернувшись к щуплому мутноглозому субъекту с физиономией оголодавшего хорька. На мутноглазом были мешковатые штаны и куртка — просторная, явно с чужого плеча; за поясом торчал лучемет — финский разрядник «похьела», не столь мощный, как излучатели русского производства, но все же сверливший дырки в железных плитах с пятидесяти метров. Второй лучемет был в руках коренастого крепыша с мощной мускулатурой, подпиравшего стену шагах в десяти от Саймона. На лице его были написаны полнейшее равнодушие и готовность повиноваться.
— Очнулся, в самом деле! — радостно воскликнул мутноглазый. — Ну, сокровище мое, сейчас побеседуем!
— Лучшэ я побэсэдую. Мы с ним, Эуджен, ха-арошие дру-зьа! Давнйэ! — произнес второй, с гортанным голосом, уперев приклад карабина в горло Саймону. Он склонился над пленником — смуглолицый, усатый, с бешено выкаченными глазами — и прохрипел, перейдя на испанский:
— Узнаешь меня, Чико? Или как там тебя? Сержант Донован? Узнаешь? Что, язык проглотил? А там, в Панаме, ты был такой разговорчивый! Даже выкуп вроде обещал за трех ублюдков! Так или нет?
Давление на горло ослабло, и Саймон смог сглотнуть и раскрыть глаза пошире. Усы над тонкими губами, на щеке — багровый шрам, мочка левого уха срезана… Над ним навис капитан Мела — словно кошмар, прилетевший с туманом из мрачных далеких ущелий Сьерра Дьяблос.
— Ты ведь, кажется, говоришь на испанском, Чико? — с издевкой осведомился он.
— Говорю, — пробормотал Саймон. — Я на всех языках говорю. Хоть на украинском, хоть на русском.
— На русском! — восхитился мутноглазый Эуджен, оттирая Мелу и, в свой черед, склоняясь над пленником. — Надо же, на русском! Ну, скажи что-нибудь, голубок мой сизокрылый!
Саймон сказал.
Выслушав его, мутноглазый ухмыльнулся.
— Верно рекли великие, что на французском способно с дамами изъясняться, на английском торговлю вести, на немецком врагов поносить, а русский на всякий случай гож… Где же ты этому, друг любезный, обучился? В Рязани или в Тамбове? А может, в самом городе Питере?
— Не угадал, — отозвался Саймон. — Тульские мы. — В Туле он помнил каждую улицу и переулок — еще со времен своего оружейного расследования.
— Тульские! — Теперь на лице щуплого был написан полный восторг. — Выходит, почти земляки! Я, видишь ли, сам из Богородицка… Евгений Петрович меня зовут, Евгений Петрович Пономарев… Капитана ты вроде бы знаешь, а это, — он кивнул на стриженого у стены, — это Паша, помощник мой и телохранитель… Тоже наш земляк… Ну, а земляк земляку всегда поможет — правда, голубь мой?
Земляки, они те же товарищи…
— Тамбовский волк тебе товарищ, гнида мутноглазая, — прохрипел Саймон, ворочаясь на полу. Тесен мир, мелькнула мысль. Надо же, второй знакомец объявился! С Мелой пришлось когда-то вступить в прямой контакт (вот только уши он ему отрезать не успел!), но и этот тип из Богородицка, хоть на внешность и незнакомый, был из давних клиентов Конторы. Транспортник, бывший диспетчер Богородицкой станции, бывший шеф синдиката «Три-Эм» по кличке Пономарь… Синдикат был назван. в честь какой-то давней российской аферы, случившейся еще на Земле, и был, разумеется, подпольным: с Тульского Оружейного тащили всякие интересные штучки и переправляли в Латмерику и на Аллах Акбар.
Саймон трудился в группе, копавшей это дело, и о Евгении свет Петровиче знал по документам. Тот на правах главаря никого не стрелял и не резал, но удостоился пожизненной ссылки — как всякий продажный чиновник ООН. Остальные «специалисты» из «Три-Эм» мотали сейчас срок в песках Сахары.
— Невежливый ты, голубь мой, — произнес Пономарь, сгоняя с лица восторг.
