Потом Анвер принялся рассказывать неприличные анекдоты о Ходже Насреддине — как Ходжа очутился в раю, в объятиях гурий, и обучил их такому, что самому Аллаху не приснится. Ферди с Маблунгой хохотали, Курри хихикала и краснела, а когда ее разобрало, уселась к Ричарду на колени и принялась щекотать его за ухом. От девушки соблазнительно пахло, и Ричард попытался вспомнить, как называются эти духи — «Ночное безумие» или «Безумная ночь», — но Курри не давала ему сосредоточиться. Чтоб разрядить обстановку, он поведал о судьбе несчастной Мэрией из Понка-Сити и о том, что женщина — сосуд греха. Курри с ним согласилась, но щекотать не перестала.
Надо бы выпить за Учителя, вертелось у Ричарда в голове, и он потянулся к стакану, но Длинный Пат Сильвер его опередил. Этот Сильвер, уроженец Новой Ирландии, был курсом старше и сильно страдал, попав в учебную пятерку с китайцами. Китайцы «Катафалк» не посещали, пили только чай и лимонад, а ирландский желудок Сильвера эти жидкости решительно отвергал. Так что приходилось ему искать собутыльников на стороне.
— Зз-за… Ир… Ир… Ирлн-дию! — провозгласил Сильвер, уже изрядно набравшийся, но не растерявший ни капельки патриотизма. — Зз-за ззз… ззленую пкрасную Ирлн-дию!
— За которую? — спросил Ферди Ковач, ибо в Разъединенных Мирах существовали три Ирландии: независимая планета, остров в Западном колумбийском океане и штат Айленд в США.
— Ирландия — одна! — провозгласил Сильвер, стукнув себя увесистым кулаком по ребрам. — Каж-ж-ждый ирлн-дец носит ее тут! В ссс… с-своей душе!
Сильвера никак нельзя было обижать, и они выпили за Ирландию. Курри, в нарушение всех правил шариата, запустила Ричарду пальцы под рубашку. Маблунга начал:
— В моем краале…
— Ввв-выпьем зз-за твой крааль! — воскликнул Сильвер. — Зз-за всех его б-бычков и телок!
Выпили за крааль.
Ричард доел ростбиф и уже хотел предложить тост за Чочингу и его прочные щиты, но тут припомнилась ему одна история Уокера — о пожилых леди из Топики, штат Канзас. Собрались они попить кофе, но у каждой был свой рецепт, и сходились старушки лишь в том, что в кофе надо добавить капельку бренди. Спорили они с утра до полудня и с полудня до вечера; а вечером подошел к ним техасец и сказал, что лучше выпить бренди без кофе. Мораль этой байки была такова: из каждой ситуации есть множество выходов кроме бинарного да — нет, так или этак; и, в отличие от упрямых старушек, агент обязан их найти, пока не минуло время готовить кофе.
Но сейчас мораль куда-то исчезла, осталась лишь сама история, казавшаяся Ричарду в тот момент ужасно смешной. Он начал ее пересказывать, чувствуя, как нежные пальчики Курри уже подбираются к животу, но тут скамья рядом с ним скрипнула и кто-то, отодвинув Сильвера, ткнул его кулаком в бок.
Селим!
Ричард замер, не успев захлопнуть рот.
С Селимом он общался только на помосте. Схватки с ним напоминали о тайятских лесах, подчиняясь знакомому с детства ритуалу: сперва оскорбления, потом бой, а после — подсчет трофеев, пусть не ушей и пальцев, так хоть синяков.
С Селимом он общался только на помосте. Схватки с ним напоминали о тайятских лесах, подчиняясь знакомому с детства ритуалу: сперва оскорбления, потом бой, а после — подсчет трофеев, пусть не ушей и пальцев, так хоть синяков. Синяки, конечно, на ожерелье не подвесишь, а с ушами Селим расставаться никак не хотел; но кроме этого недостатка все остальное Ричарда устраивало. Он был достойным соперником, этот турок, мастером из мастеров: кулак тяжелый, язык острый, реакция превосходна, запас ругательств неисчерпаем. Правда, Ричард не все понимал, так как Селим в боевом задоре выражался по-турецки, а турецкий совсем не похож на арабский. А если и похож, так что с того? В арабском, которому он научился у Курри, была сплошная лирика и никаких ругательств.
Но, кроме помоста, их с Селимом ничто не связывало. Большее разделяло:
Статус и возраст, привычки и жизненный опыт, происхождение и темперамент. И хоть оба они с несомненной и полной определенностью относились к племени двуруких землян, Ченга Нож или Читари — не говоря уж о Чочинге — были Ричарду роднее, чем этот хмурый тридцатилетний полевой агент с Сельджукии.
Селим снова ткнул его в бок.
— Пьешь, э?
— Еще пью, — подтвердил Ричард и в доказательство хлебнул пару глотков. В висках у него застучало, и ладошка Курри под рубахой вдруг сделалась горячей огня. Приятели тем временем приумолкли. Длинный Сильвер вконец отрубился, Квамо с Ковачем тоже казались осоловевшими, и только Анвер по прозвищу Карабаш, астраханский татарин с России, выглядел свежим, как майская роза. Весил он побольше Селима, а ростом не уступал Ричарду, что давало изрядный запас емкости.
— Пьешь, — повторил турок, оглаживая мощную шею. — А я слышал, ты мормон!
Разве мормоны пьют? Э?
Он уставился на Ричарда с каким-то нехорошим интересом, словно отыскивая точку, куда воткнуть клинок. Его смуглое мрачное лицо побагровело — верный признак, что он уже успел набраться и желает теперь поговорить по душам. «Ищет ссоры?…» — мелькнуло у Ричарда в голове.
Шевеля непослушными губами, он произнес:
— С-сегодня я п-православный. Когда я пью, я — п-право-славный. М-мормон я только ночью. Потому что м-мормо-нам разрешено м-многож-женство.
Анвер одобрительно ухмыльнулся, Курри заерзала у Ричарда на коленях, но Селим шутки не принял и, прищурившись, с пьяным упорством пробурчал:
— Врешь, кер огул! «Кер огул — сын глухого (тюрк.).» Мормоны спиртного не пьют!
— М-мусульмане тоже не пьют, — отпарировал Ричард.
Но с этим не согласился Карабаш. Правда, к мусульманам; он имел отношение косвенное, так как в России, согласно давним традициям, народ больше склонялся к атеизму и верил не в Аллаха и Христа, а в прогресс и устойчивый курс национальной валюты. Но предки Анвера были несомненно мусульманами. И, приподняв стакан, он возгласил:
— Все радости заветные — срывай! Пошире кубок счастью подставляй, Лишений наших небо не оценит, Так лейтесь песни, вина через край!
Селим с одобрением кивнул:
— Сам придумал, да?
— Нет, Хайям! А что сказано поэтом, то сказано богом! — Анвер опрокинул спиртное в рот, покосился на турка и, перейдя на русский, сказал Ричарду:
— Ты с ним поосторожнее, дорогой. Чего-то ему надо. Я так думаю, размяться хочет.
— Будет ему разминка, — пробормотал Ричард.
Чего-то ему надо. Я так думаю, размяться хочет.
— Будет ему разминка, — пробормотал Ричард. В голове у него шумело, и все неприятности этого дня вдруг навалились разом, будто поджидали где-то в темноте, чтоб прыгнуть и вцепиться ему в печенку. Он вновь увидел, как поднимает копье Цохани, только целился он почему-то не в Дика Две Руки, а в Наставника Чочингу, распростертого на земле, и это зрелище было так ужасно, что по спине Ричарда пробежали холодные мурашки. — Выпьем за моего Учителя, — сказал он, почти не заикаясь. — Пусть придет к нему смерть на рассвете! И пусть это случится не скоро!
— За Уокера пить не буду! — рявкнул внезапно оживший Ферди. — За рыжих не пью! Рыжие, они…
— Ты с-сам рыжий, — откликнулся Ричард. — Мы выпьем за Чоч… Чочингу… за моего Нас-тавника-тай… за мудреца и великого воина… — Он вдруг почувствовал, что выговаривает имя Наставника с трудом, будто губы оледенели.
