руками и пинались. Он наградил их ударами. Оба со свистом выдохнули от
боли и сдались.
— Вы могли воспользоваться боксерскими перчатками или шестами кендо
на ринге, — сказал Фрайвальд. — Теперь вы предстанете перед первым
помощником.
— Э-э, прошу прощения. — Худощавый опрятный новоприбывший просочился
мимо ошеломленных наблюдателей и тронул Фрайвальда за плечо: картограф Пра
Тах. — Не думаю, что в этом есть необходимость.
— Занимайтесь своим делом, — проворчал Фрайвальд.
— Это мое дело, — сказал Тах. — Если мы не будем едины, то просто не
выживем. Официальные кары здесь не помогут. Эти люди — мои друзья. Думаю,
что смогу уладить их разногласия.
— Мы должны уважать закон, или с нами покончено, — ответил Фрайвальд.
— Я увожу их.
Тах принял решение.
— Могу я сначала поговорить с вами наедине? На минутку?
— Ну… ладно, — согласился Фрайвальд. — Вы двое оставайтесь здесь.
Он вошел в игровую комнату вслед за Тахом и закрыл дверь.
— Я не могу позволить, чтобы им сошло с рук сопротивление мне, —
сказал он. — С тех пор, как капитан Теландер дал нам, дружинникам,
официальный статус, мы олицетворяем власть на корабле.
Он был одет в шорты, и закатал носок, чтобы показать ссадины на
щиколотке.
— Вы можете не обратить на это внимания, — предложил Тах. — Сделайте
вид, что не заметили. Они неплохие парни. Их просто довели до ручки
монотонность, бесцельность, напряжение неизвестности: пробьемся ли мы
вперед, или столкнемся со звездой.
— Если мы позволим кому-то избежать ответственности за драку…
— Что, если я заставлю их помириться и извиниться перед вами? Не
послужит ли это нашему делу лучше, чем арест и наказания?
— Возможно, — скептически сказал Фрайвальд. — Но почему я должен
верить, что вы сможете это сделать?
— Я тоже дружинник, — ответил Тах.
— Что? — вытаращился Фрайвальд.
— Спросите Реймона, когда увидите его. Я не должен никому открывать,
что он меня завербовал, разве что официальным дружинникам в чрезвычайной
ситуации. Каковая, по моему мнению, сейчас наблюдается.
— Aber… почему?..
— Он сам сталкивается с неприязнью, сопротивлением и стремлением его
избегать, — сказал Тах. — Его открытые добровольные помощники, вроде вас,
имеют меньше неприятностей подобного рода. Вам редко приходится делать
грязную работу. Но все же существует некоторая степень сопротивления и
вам. А я — не… не штрейкбрехер. У нас нет настоящих преступлений.
Но все же существует некоторая степень сопротивления и
вам. А я — не… не штрейкбрехер. У нас нет настоящих преступлений.
Предполагается, что я — закваска, фермент, катализатор. Я оказываю
влияние, насколько это в моих силах. Как, например, в этом случае.
— Мне казалось, что вам не нравится Реймон, — слабо сказал Фрайвальд.
— Не могу сказать, что он мне нравится, — ответил Тах. — Как бы то ни
было, он убедил меня, что я могу принести пользу. Полагаю, что вы не
выдадите секрет.
— Нет, нет. Конечно, нет. Даже Джейн. Ну и сюрприз!
— Вы позволите мне уладить дело с Педро и Майклом?
— Ну да, — рассеянно ответил Фрайвальд. — Сколько еще таких, как вы?
— Не имею ни малейшего понятия, — сказал Тах, — но подозреваю, что в
конце концов Реймон хочет задействовать всех.
Он вышел.
14
Небулярные массы, скопившиеся в ядре галактики, грозовыми тучами
клубились впереди, нависали черными громадами. «Леонора Кристина» уже
пересекла их внешний край. Впереди не было видно звезд; в остальных
направлениях их с каждым часом становилось все меньше, а свет их — все
слабее.
В этой концентрации звездного вещества корабль двигался в
соответствии с сверхъестественной разновидностью аэродинамики. Его
обратный тау был теперь столь огромен, что плотность пространства мало
влияла на корабль. Напротив, теперь он пожирал материю еще более жадно, и
больше не был ограничен атомами водорода. Перенастроенные селекторы
корабля превращали все, что им встречалось, газ, пыль или метеороиды, в
реактивное топливо. Кинетическая энергия «Леоноры Кристины» и дифференциал
времени росли с головокружительной быстротой. Она неслась, как порыв ветра
меж звездных скоплений.
Несмотря ни на что, Реймон насильно затащил Нильсона в приемную.
Ингрид Линдгрен заняла свое место за столом, одетая в униформу. Она
похудела, и вокруг глаз у нее легли тени. Каюта вибрировала чересчур
громко, и часто дрожь проходила по переборкам и полу. Корабль ощущал
неравномерности в облаках — порывы, течения, водовороты продолжающегося
творения миров.
— Нельзя было подождать, пока закончится прохождение, констебль? —
спросила она, в равной степени гневно и устало.
— Не думаю, мадам, — ответил Реймон. — Если возникнет непредвиденная
ситуация, нужно, чтобы люди были убеждены, что справятся.
— Вы обвиняете профессора Нильсона в распространении недовольства. В
Уставе записана свобода слова.
Стул заскрипел под астрономом, когда тот пошевелился.
— Я ученый, — заявил он ядовито. — У меня есть не только право, но и
обязанность утверждать истину.
Линдгрен неодобрительно оглядела его.
Линдгрен неодобрительно оглядела его. Он обзавелся жидкой бородкой,
давно не мылся и был одет в угрюмый комбинезон.
— Вы не имеете права распространять истории в жанре ужасов, — сказал
Реймон. — Разве вы не заметили, как реагировали на ваши слова некоторые
женщины, когда вы выступили на мессе? Это убедило меня в необходимости
вмешательства. Но вы уже давно вносите беспорядки, Нильсон.
— Я всего лишь высказал вслух то, что всем было прекрасно известно с
самого старта, — огрызнулся тот. — У них нет смелости обсуждать это
открыто. У меня есть.
— У них нет подлости. У тебя есть.
— Без личных оскорблений, пожалуйста, — сказала Линдгрен. —
Расскажите мне, что случилось.
В последнее время она трапезничала одна у себя в каюте, под предлогом
занятости, и, кроме как в часы вахт, ее видели редко.
— Вы знаете, — сказал Нильсон. — Мы несколько раз обсуждали этот
вопрос.
— Какой вопрос? — спросила она. — Мы говорили о многом.
— Говорили, вот именно, как разумные люди, — рявкнул Реймон. — А не
читали нотации всем присутствующим товарищам по кораблю, большинство из
которых и без того чувствует себя скверно.
— Прошу вас, констебль. Продолжайте, профессор Нильсон.
Астроном напыжился.
— Элементарная вещь. Не могу понять, почему вы и все остальные, были
такими идиотами, чтобы не задуматься над этим всерьез. Вы слепо полагаете,
что мы затормозим в галактике Девы и найдем обитаемую планету. Но
объясните мне, как? Подумайте о наших запросах. Масса, температура,
освещение, атмосфера, гидросфера, биосфера… согласно самым оптимистичным
оценкам, только один процент звезд может иметь планеты, которые в какой-то
степени похожи на Землю.
— Ну, — сказала Линдгрен. — Ну конечно…
Нильсона нельзя было свернуть с пути. Возможно, он даже не дал себе
труда услышать ее. Он загибал пальцы, считая по пунктам.
— Если один процент звезд нам подходит, понимаете ли вы, какое их
количество нам придется проверить, чтобы иметь равные шансы найти то, что
мы ищем? Пятьдесят! Я думал, что кто угодно на борту корабля способен
