Только не в том смысле, конечно, что «заикнуться не могли» в силу незнания.
Само собой разумеется,что о Зорге знали в разведывательном управлении Генштаба РККА. Генерал Голиков, например.
Дело, конечно же, не в том, что никто в НКВД не знал имени Зорге. Дело как раз и заключается в том, — что именно узнал о Рихарде Зорге начальник ИНО НКВД.
Из письма Фитина видно, что сотрудники НКВД по своим каналам установили, что советский разведчик дает показания. И не просто в том общем смысле, что «признал, что работал на СССР», как это часто формулируется. А дает подробные, развернутые показания. С именами и фактами. Иначе, откуда Фитин узнал имена его связных — Будкевича и Зайцева? Зорге ему назвали предположительно (то ли Зорге, то ли Хорхе). А имена связных даны им почти точно. Только в фамилии Будкевича допущена опечатка, так это допускается и в современных изданиях — то он Будкевич, то он Буткевич.
Кроме того, вступление в 1919 году в коммунистическую партию Германии именно в Гамбурге… участие в 1925 году в конгрессе Коминтерна в Москве… Это ведь такие подробности, которые сама японская полиция не могла бы выяснить самостоятельно, при всем ее желании. Это мог японцам рассказать только сам Зорге. Причем рассказать добровольно, так как никто его в этом уличить, а значит, заставить говорить, не мог.
Отсюда напрашивается вывод. Не для нас, конечно — для них, для тогдашних.
Советский разведчик не просто признал, что «работает на СССР», а в полном объеме сотрудничает со следствием.
Кто, какая разведка будет менять в таком случае своего сотрудника?
И все это еще только на первый, самый поверхностный, взгляд. Это еще, как ни странно, не самое тяжелое обвинение, которое могла предъявить ему Москва.
Все-таки, как ни хотел я избежать темы поведения Рихарда Зорге на следствии, коснуться этого придется. Поскольку есть одна ее сторона, которая прямо влияет на существо обсуждаемого вопроса.
Зорге в самом начале следствия, когда он только начал давать показания, делал упор на то обстоятельство, что он работал в Китае и Японии на Коминтерн, а вовсе не на советскую военную разведку. Которую он признавал чисто техническим органом, способствующем передаче его информации в Коминтерн и ЦК ВКП(б).
Впоследствии работу на советскую военную разведку ему признать все-таки пришлось. Но в начале, повторю, дело обстояло именно так.
Профессор А.А. Прихожаев в своем предисловии к «Тюремным запискам» Рихарда Зорге объяснял это опасениями Зорге, что дело его может быть передано военной полиции «Кэмпэнтай». И он здесь прав.
Но вот его мнение, что эта позиция Зорге была правильной, является, по-моему, ошибочным.
Эта позиция, занятая Зорге на следствии, судя по всему, и должна была погубить его окончательно.
Потому что Зорге не просчитал, что советская разведка сможет каким-то образом узнать о его поведении на следствии.
А она узнала.
Обратите внимание на дату письма Фитина. 14 января 1942 года.
Сопоставим это с тем фактом, что публично об аресте группы Зорге в Японии было сообщено только 17 мая 1942 года, после окончания следствия по его делу.
То есть, из открытых источников разведка советской госбезопасности узнать сведения, перечисленные в январском письме Фитина, не могла.
Значит, получила она их агентурным путем. И явно не в форме сведений общего характера. Каким-то образом, судя по всему, НКВД получила доступ к материалам следствия.
Все это прямо вытекает из фактов, перечисленных Фитиным в своем письме.
Теперь давайте вспомним, что арест Зорге и следствие по его делу практически совпали по времени с многочисленными арестами в рядах японских коммунистов. Происходил, фактически, окончательный разгром коммунистической партии Японии.
Естественно, Рихард Зорге не имел к этому никакого отношения. Более того, одной из существенных причин провала его группы и явились, судя по всему, эти массовые аресты.
Однако, наивно было бы думать, что педалирование им на предварительном следствии темы работы на Коминтерн, было его собственной находкой. Конечно же, здесь он просто с готовностью подхватил направленность задаваемых ему вопросов.
Но при этом необходимо учитывать то важное обстоятельство, что, хотя прокуратура с полицией тоже не были заинтересованы передавать дело Зорге в другое ведомство, объяснялся их интерес к Коминтерну совсем другими причинами.
Намного более серьезными.
Но о них Рихард Зорге, естественно, ничего не знал.
В конечном итоге, получилось так, что показания Зорге о работе в Японии его разветвленной разведывательной сети именно на Коминтерн, сыграли существенную роль в разыгранной японским спецслужбами операции по компрометации японских коммунистов. Вне его желания, подчеркну. Это хорошо понимаешь при чтении его «Тюремных записок».
Здесь он попросту был еще раз переигран японскими спецслужбами.
И вот теперь вернемся к возможной реакции советского руководства на все эти обстоятельства. Перечитаем еще раз письмо Фитина, теперь уже с учетом, конечно же, хорошо известного в Москве разгрома КПЯ. На его фоне, так сказать.
Что там должны были подумать?
Зорге дает японским властям совершенно фантастические сведения о своей мнимой работе на Коминтерн, о том, что находясь в Японии, он «вел коммунистическую работу».
Поддерживая при этом связи с сотрудниками советского посольства.
Это при том, что все его годы нелегальной работы на Востоке Москва категорически запрещала ему любые контакты с местными коммунистами. Именно из соображений, помимо безопасности разведсети, еще и опасения компрометации местных компартий.
Об этом советская сторона узнает не из официальных японских заявлений, в которых те могли бы таким образом оклеветать советского разведчика. Узнает она об этом из агентурных источников. И узнает совершенно точные факты о действительных показаниях Зорге.
Параллельно с этим обстоятельством, на всех подконтрольных Японии территориях идут аресты японских коммунистов…
На советском языке это называлось — «действия, направленные на подрыв мирового коммунистического движения». Это как максимум. Как минимум — провокаторство по отношению к компартии Японии. Разгром которой Сталин, конечно же, должен был переживать болезненно.
И в связи с этим соответственно оценивать роль во всем этом Рихарда Зорге.
Да даже и без всей этой эмоциональной составляющей. Прав совершенно Роберт Ваймант, когда подметил, что одно только согласие обсуждать вопрос о выдаче или обмене Рихарда Зорге было равнозначно, в этой ситуации, признанию Сталиным того, что Коминтерн и ВКП(б) ведут в Японии подрывную работу по свержению существующего строя.
И все это благодаря показаниям Зорге.
Так что, вопрос об обмене Зорге, действительно, не мог бы возникнуть тогда в СССР ни в какой форме.
Только, конечно, совсем не по тем причинам, что дежурно кочуют из одной публикации о Зорге в другую.
Подводя итог, рискну предположить, в свете изложенного, что вопрос о возможной выдаче Рихарда Зорге в СССР, несколько сфантазирован, по-моему.
Тогда, в шестидесятые годы.
И продолжает благополучно фантазироваться до сего дня.
