— Что вы здесь делаете, Просперо?
— Ну вот, и вы мне не рады, — радость сменилась искренним огорчением. — Интересно, почему мне редко бывают рады? Постойте, постойте…
Анри послушно остановилась: игнорировать Кольрауна было рискованно.
— С вами, значит, все в порядке?
— Со мной все в порядке, — кивнула вигилла.
— А у меня с тобой прервалась связь, — боевой маг трона присел на врытый в землю чурбан, экономя силы. Похоже, он устал, сражаясь со штормом в Вышних Эмпиреях. Иначе Просперо никогда не перешел бы с Анри на «ты» при посторонних. — Я проснулся, лежу, думаю: что же должно произойти, чтобы нарушить фасцинативную связь между людьми нашей квалификации? Думал-думал, ничего не надумал, открыл блиц-дромос и пошел тебя спасать…
— А вы не хотите спасти меня? — предложила Наама Шавази, приспуская с левого плеча бретельку ночной сорочки. Пеньюар, накинутый поверх сорочки, обзора ничуть не портил, делая зрелище вдвое пикантней. — Или нас обеих? Думаю, мы обе с удовольствием спасемся в вашей компании…
— Я над этим подумаю, — серьезно ответил Просперо. — Хотя, сударыня, вам будет затруднительно выбрать достойного спасителя.
— Почему?
— Внизу, у озера, из бригадного визитатора высаживается эскадрон конных пращников. У Месропа — я имею в виду председателя Тихого Трибунала — зачесался нос. Анри, ты же помнишь: он подсадил барону «сударика-комарика»… Я говорил Кликуше, что справлюсь один, а он уперся, и ни в какую: конница, мол, решает все! Сударыня цербер, там есть один корнет — очень привлекательный мальчик…
— Всего один корнет? — возмутилась Сестра-Могильщица.
— Простите, ради Вечного Странника! Разумеется, не один. Среди пращников имеются бравые офицеры в достаточном количестве… Пойдемте, Анри, я хочу видеть нашего барона.
Опередив вигиллу, Наама подхватила боевого мага под руку, словно не она минуту назад стеной преграждала ему путь, и увлекла в глубь кадавральни. Торс Кольрауна, впопыхах поднятого с постели, лоснился от пота; раздувая ноздри, красавица-некромантка вдыхала запах идущего рядом мужчины, напоминая волчицу. Неторопливо идя позади, вигилла искренне сочувствовала атлету с его привычкой беречь каждую крупицу телесной мощи… Потом она вспомнила сплетни о любовных извращениях боевого мага — ночь бесед о пустяках, а под утро собеседнице в память подсаживается целый выводок ложных амуралий — и заодно посочувствовала Сестре-Могильщице. Хотя, при ее квалификации… гиблое это дело: дурить голову Номочке…
От озера доносились звуки трубы, ржание коней и неясные команды.
У веранды знакомого домика барон — невыспавшийся, с синяками под глазами — препирался с председателем Тихого Трибунала. Месроп выглядел не лучше: толстяк страдал одышкой, пыхтел во время разговора, но темперамент его по-прежнему был на высоте.
— Конни, хватит врать! Говорю тебе: ты наверняка дернул себя за мочку левого уха!
— Ничего я не дергал!
— А я говорю, дергал!
— Слушай, Кликуша! Я пока еще в трезвом уме и здравой памяти! И помню, за что себя дергаю и когда!
— А почему у меня зачесался нос?!
— Откуда я знаю? К выпивке, наверное!
— Перед рассветом? Конни, мы же условились: если беда, ты дергаешь ухо, у меня чешется нос, я поднимаю эскадрон и спешу на выручку…
Молоденький корнет мялся поодаль, стараясь не попадаться барону на глаза.
Вокруг спорщиков в траве, окружавшей веранду, ползали на карачках гроссмейстер Эфраим и профос Тэрц. Бок о бок с Эфраимом трудился лобастый пес Марии Форзац: са-пэй вынюхивал пропажу. Колченогий пульпидор из-за лубка не мог принять участие в ползании и очень страдал, поминутно интересуясь:
— Ну как? Нашли?!
Гросс отрицательно мотал головой, и поиски продолжались.
— Что ищем? — деловито спросил Просперо Кольраун.
— Медальон! Мой медальон!
Рене Кугут безошибочно угадал в боевом маге человека, на чьи вопросы стоит отвечать. Он вздохнул, украдкой вытер предательскую слезинку и поправился:
— Наш медальон. Он исчез…
Наконец гроссмейстер прекратил рыться в траве, махнул профосу — мол, заканчивай! — и уселся прямо на землю, скрестив ноги. Собака улеглась возле некроманта, проявляя удивительную приязнь к чужому человеку. Лю даже лизнул руку старца темно-фиолетовым языком и зажмурился, когда гросс погладил его по спине.
— Ваше чернокнижие! — позвала Анри. — Я так понимаю, при родах вы находились в вашем достойном отце?
Вигилле не хотелось думать, как посторонние воспримут ее слова.
Кивнув, гросс продолжил гладить собаку.
— Ага, значит, вы — в отце, я — в матушке сударя Кольрауна… Просперо, не обращайте внимания, это строго между нами!.. Сударь Тэрц — в советнике Беркадоре, барон — в своем благородном предке, Рене — в герцоге, мистрис Форзац — в Хендрике Землич…
Широко разведя руками, Анри подвела итог:
— Ваше чернокнижие, а кто же тогда был в вас? Я имею в виду, в юном Эфраиме? Неужели никто?
Гроссмейстер медленно опустил взгляд и уставился на собаку, словно впервые обнаружил ее рядом с собой.
— Овал Небес! — прошептал Эфраим Клофелинг, глава Совета Высших некромантов Чуриха. — А я всю жизнь теряюсь в догадках: почему я внезапно избрал некромантуру…
Пес зевнул и задремал, опустив голову на колено старцу.
SPATIUM XXIII. «СЕРАЯ» АРИЯ ГЕРЦОГА ГУБЕРТА из ТРАГЕДИИ «ЗАРЯ» ТОМАСА БИННОРИ, БАРДА — ИЗГНАННИКА
Положи меня, как печать на руку,
Положи меня, как тавро на сердце,
Положи меня, как сухарь в дорогу,
Как грозу на дол, как года на старца.
Положи меня — я уже не встану,
Я навеки здесь, я весь был и вышел,
Облака над кручей от счастья стонут,
Родники под кручей журчат: «Мы — ваши!»
Родники журчат, а вода все слаще,
Облака летят без пути, без ветра,
Если я зову, а меня не слышно —
Положи меня песней безответной…
EPILOGUS
— Ваш лошак, сударыня, сегодня ночью опять приставал к моей кобыле! С гнусными, замечу, домогательствами. Мне жаловался конюх той клиентеллы, где мы останавливались.
— Скажите вашей кобыле, сударь, что она засиделась в девах. Мой Гиббус, конечно, мелок в сравнении с этой вороной дылдой, но жених хоть куда! Завидный жених, с хорошей родословной…
— На кого вы намекаете, сударыня?!
— В смысле?
— В смысле мелкого, но родовитого жениха?
— Полно, сударь! Вам даже в полете шмеля чудятся намеки…
— Не увиливайте, сударыня! Если ваш лошак не дает проходу моей кобыле и вдобавок оскорбляет действием честного конюха, исполняющего свой долг, — это не повод сразу переходить на личности! Хотел бы заметить…
— Нет, это я хочу заметить, что некая светлость третью неделю проходу не дает одной добропорядочной кобыле! — то есть, разумеется, вигилле.
Светлость ржет и бьет копытом… А эти дуэли! Кто просил вас вызывать молодого графа де Палена?
— Вы шептались с ним на балу у д'Артьенов!
— Я составляла ему блиц-прогноз на удачную женитьбу!
— Во время менуэта?! Кокетничая и подмигивая?! Ха! Тысяча инкубов! Я счастлив, что в литтернском отделении Приказа нашлись сабли-болтушки! Опозоренный шестнадцать раз против трех, смазливый щенок живо смылся из города…
— Сударь, вы ревнуете?
— Я? Ни капельки! И твердо намерен вернуться к нашим лошакам… я имею в виду: к вашему лошаку и моей кобыле…
Поездка в Литтерн, на воды, безусловно, удалась. Барон был счастлив, хотя не признался бы в этом на суде под присягой. Скажи ему кто-нибудь, что беседы Конрада с Анри, если слушать со стороны, напоминают вечную перебранку законных супругов — фон Шмуц лишь рассмеялся бы в ответ. Лично барон от таких разговоров получал удовольствие, сравнимое разве что с приобретением флакона редких духов «Сатьянапал Деви», единственного в партии кумхарских благовоний. Иногда он жалел, что в молодости отдавал предпочтение службе, в ущерб забавам сердца, но всякий раз приходил к выводу, что зрелость чувствует острей и наслаждается без спешки, присущей желторотикам.
