Семейная реликвия Кугутов ползала по лицу раненого с металлическим хрустом.
«Надо же, — с уважением оценил барон. — Едва самого залатали, взялся других лечить!»
Правая нога Рене белела свежим лубком.
— Едва самого залатали, взялся других лечить!»
Правая нога Рене белела свежим лубком. Рядом стоял прислоненный к столу костыль. Вокруг костыля важно прохаживались два трупиала. Этих птиц, иначе называемых коровьими ястребками, здесь водилось великое множество. Оперение трупиалов, голубоватое на груди и с зеленым отливом на спинках, в области головы и шеи было угольно-черным, что вызывало у барона неприятные ассоциации. Когда-то он хотел завести дома такую птичку, держать в клетке и научить здороваться: «Добр-рое утр-ро, судар-рь!» Но знакомый птицелов отговорил: трупиалы оказались адски независимы, не поддаваясь дрессировке. Даже яйца они подкидывали в гнезда другим птицам.
«Если самка покинет стаю, — рассказывал птицелов, — ни один нежный друг не сопровождает ее и не тоскует по ее отсутствию, ни один задушевный или любящий голос не приветствует ее возвращения…» Выяснилось, что отсутствие нежности и взаимной привязанности у трупиалов доходит до высшей степени — полная независимость выражалась правилом: «Всяк делает, что ему угодно».
После этого обер-квизитор проникся к коровьим ястребкам искренней неприязнью.
— Кыш! — прикрикнул он на птиц, гоня прочь.
К счастью, это не отвлекло лекаря и пациента от взаимных действий.
— Челюсть вправили, перелом за три дня срастется… — бормотал Рене, стараясь отвлечь и приободрить квестора. Однако тот отвлекаться не желал: по-волчьи сверкал очами, мотал головой, вынуждая ретрактор хрустеть вдвое громче, и мычал с угрозой, словно бугай при виде соперника.
Барон вспомнил, как Рене лечил его флюс, и проникся душевным пониманием.
— Вот с зубками хуже, зубки нам вышибли добрые люди… удачно приложили, ничего не скажешь… Ас'сарадх бонтхур адверсус мандибула!..
— Ммых-х… ннах-х…
— Фрагиум целер д'харна! Ничего, вырастим, моххар али-цуи дентес рекреато… будут как новые… ар'хъям витус глориано н'остр!
— Мммм…
— Обождите пару минут, я заканчиваю! Последние слова адресовались барону.
— Ад'самор гингива! Нъюмба кавум ос!
— Ыммм!!!
Квестор глухо взвыл, глаза его едва не вылезли из орбит.
— Ваша светлость, не откажите в любезности! — Рене отряхнул руки, словно юный безобразник, минутой раньше вздумавший копаться в муравейнике. — Растопчите эту пакость, а то я со своей ногой…
На миг барону почудилось: под столом шевелится мерзкая тень, похожая на клубок пиявок-призраков. Конрад поспешил растоптать дрянь, как просили. Старался он от души и прекратил вбивать каблуки в землю, лишь когда под ногами образовалась ямка глубиной пальца в три.
— Благодарю вас. Сейчас зафиксируем челюсть — и баиньки… Эй, приятель, подержи ему голову, — скомандовал Кугут ближайшему дрейгуру.
Когда процедура (на язык так и просилось: «экзекуция») была закончена и дрейгуры унесли слабо сопротивляющегося квестора, горбун с трудом поднялся, опершись на костыль.
— Мне сказали, вы решили поселиться в одном доме со мной?
— Совершенно верно.
— Отчего, ваша светлость? Случайная прихоть? Большая любовь к скромному пульпидору?
— Пусть будет большая любовь, сударь. Давайте, я помогу вам дойти.
Беседовать можно было и здесь, в темноте, но чурихская кадавральня наводила на барона уныние.
В доме он чувствовал себя привычнее. У Рене нашлась свеча; пульпидор зажег ее, потерев фитиль между пальцев. Свечу барон пристроил на сундуке; пододвинул табурет ближе к кровати, на которой расположился Кугут.
— Мне повезло, — без долгих предисловий сообщил обер-квизитор. — Я видел уникальное зрелище: Черный Аспид врачует белого рыцаря. Вроде бы сострадание и помощь ближнему — не по вашей части. Или я ошибаюсь?
***
— Как вы узнали, что я слежу за вами? — мрачно осведомился Фернан Тэрц.
Профос вышел из-за ствола криптомерии, густо обвитого плющом. Багряные днем, листья плюща сейчас, в призрачном свете луны, напоминали пятна засохшей крови. «В-вы-ы! в-ва-а…» — откликнулся сверху филин-пересмешник, но профос насупил брови, ветка под наглым филином хрустнула, и птица сорвалась с дерева, благоразумно улетая прочь.
— Доброй ночи, — ответил вежливый гроссмейстер. — Я рад вас видеть. Вы не поверите, но я действительно…
Тэрц сделал жест рукой, показывая, что оценил приятность обращения.
— И все-таки, ваше чернокнижие? Мне казалось, я сделал все возможное…
— Вы были великолепны, сударь профос. Мне помогла чистая случайность, которой вы не могли предвидеть. Дело в том, что я — сын Бруно Клофелинга, мага-духовника при дворе герцога Губерта.
— Умеете вызывать духов из бездны? — профос позволил себе открытую издевку. — Так это много кто умеет… Или среди бестелесных созданий у вас есть осведомители? Полезные, весьма полезные знакомства!
— Я бы сказал иначе, коллега, — слово «коллега» в устах гроссмейстера прозвучало совершенно естественно. — В юности я пошел наперекор воле отца, изменив семейной традиции, но кое-что из наследственных способностей сохранил по сей день. Если у человека на плече сидит даймон, когтистый упрямец-даймон, толкая на разные сомнительные поступки — я вижу этого даймона. Я слышу его шепот, беззвучный для остальных. На вашем левом плече сидит даймон обиды и мести. Обида застарелая, к ней вы привыкли, а с желанием мстить успешно справляетесь, держа даймона в узде. Вы — сильный человек, сударь профос. Мне не хотелось бы знать, какая беда толкнула вас на путь блокатора, дав жизнь даймону на плече… Но помните: ваш даймон способен разоблачить вас, несмотря на все усилия блокации.
— Что же мне делать?
Беспомощность вопроса потрясла вигиллу. Таким она видела профоса впервые.
— Не сталкиваться с потомственными духовниками, пусть даже сменившими профиль. Или избавиться от даймона. Я понимаю, это трудно, почти нереально. Обуздать себя — иногда это непосильная задача даже для опытного венатора, легко обуздывающего самых диких детей геенны.
Складывалось впечатление, что два немолодых волшебника — настоящий и бывший — говорят о чем-то, хорошо знакомом им обоим и закрытом для непосвященного слушателя. Анри доводилось присутствовать при схожих беседах: поэты, актеры, солдаты, путешественники — люди, ранее незнакомые, находили общий язык сразу, без помех, отчего вигилла чувствовала себя лишней, скудоумной бездельницей, торопясь уйти.
Сейчас уйти было некуда.
— Я бы с удовольствием спустился к озеру, — после долгого молчания произнес Тэрц. — Вы пригласили меня составить вам компанию. С даймоном или без, я согласен.
— Разумеется! Прошу вас…
Эфраим посторонился, чтобы профосу было удобно шагать рядом с ним. Тропа не отличалась шириной, и Анри пошла сзади. Правила хорошего тона предписывали пропускать даму вперед, но хороший тон затерялся в ночи.
Тропа не отличалась шириной, и Анри пошла сзади. Правила хорошего тона предписывали пропускать даму вперед, но хороший тон затерялся в ночи. Склон сделался более пологим, дыхание озера надвинулось, остужая виски. Под ногами шуршал песок.
— Надеюсь, сударь профос, ваш… э-э… служебный интерес к Чуриху удовлетворен?
