— Внимание! — Эфраим торжествующе воздел к потолку указующий перст. — Объект скончался, и «спутники» мало-помалу начинают разрушаться. Но не сразу! Судьба физического тела еще сильна в тени, обеспечивая определенную сохранность. Память близких и знакомых успешно поддерживает существование имени, а остаточные эманации духа обеспечивают робкое сияние — так тлеют угли погасшего костра. Рассматриваем первый случай: наш объект встает в виде упыря вульгарис…
Слова не расходились у Фроси с действием: холмик гречки зашевелился, и оттуда выполз големчик, приобретя вполне зверский вид. Он попытался цапнуть лжестряпчего за палец, но промахнулся и затих. Тэрц отгородился от кисельного монстра салфеткой и вздохнул с облегчением. В то же время среди «спутников» началось движение. Уксусное «сияние» почти целиком стекло на стол, черная «тень» приблизилась к упырю вплотную, а белое «имя» колебалось, словно выбирая: рассыпаться или, напротив, уплотниться.
— Итак, коллеги! Комплекс внешних обстоятельств: горбатый вяз, фаза луны, угол падения лунного луча, захоронение на чужбине — все это привело к неестественному возбуждению одного из угасающих «спутников». Тень усилилась! А в тени, как мы уже выяснили, кроется судьба физического тела. Поэтому наш упырчик — практически сплошное тело! Голодное, злое, тупое… Дикий зверь, не побоюсь этого слова! Дух на исходе, поэтому большей частью упырь спит в могилке, сберегая жалкие крохи «сияния» для периодов активности, для охоты, — а имя, как концентрат личности, находится в постоянной опасности распада. Упырчик жаждет мяса, крови, поскольку такой рацион идеален для поддержки имени! В «номене» расположены корни личностной памяти, без памяти упырю плохо, он цепляется за воспоминания о себе-бывшем, боясь стать абсолютным телом, жрущим и спящим, — а значит, еще крови! еще мяса!..
Анри огляделась. Нет, никто в едальне не заинтересовался возбужденно ораторствующим гроссом. Дрейгуры мирно подкреплялись, сменяя друг друга за дальними столами; редкие некроманты из числа обитателей Чуриха и вовсе не обращали на Фросю никакого внимания. Похоже, демонстрации такого рода были здесь обычным явлением. Ну и хорошо, потому что у малефика разгорелись глаза — коллегу Андреа сейчас от гроссмейстера за уши не оттащишь.
А ведь гросс, подруга, не ради аплодисментов публики речь толкает. Он искренне хочет, чтобы слушатели поняли, вникли… К совместному эксперименту готовит?
Пожалуй.
— Вот второй пример, — отобрав у вигиллы недоеденную фасоль и кусочек шницеля, Эфраим ловко соорудил развалины замка. — Не упырь, но призрак. Ходит по ночам, стенает, требует мести за коварное убийство…
Големчик потерял упыриный облик, став зыбким и просвечивающим, как листок бумаги перед свечой.
Он вскарабкался на руины, принял величественную позу и заголосил тоненьким фальцетом, похожим на комариный писк. Из писка временами пробивалось: «О-о, ужас!… о-о, помни обо мне!..» — чтобы снова скатиться в невнятицу.
— В данном случае мы также имеем ряд внешних влияний — насильственная смерть, привязанность к месту, проклятие или страсть-доминанта, — приведших к неестественному возбуждению духа. Тень распалась, призраку земная плотскость ни к чему, вполне достаточно эфирного подобия… А дух все стенает, терроризируя окружающих, с единственной целью: поддержка угасающего «имени»! Для него чужая память, верней, эрзац-память в виде слухов, сплетен и легенд — как мясо для упыря. Помнят, следовательно, существую!..
Големчик утомился стенать и грустно присел на край тарели. Рядом топталась его желтенькая копия, маня пальцем белую и презрительно фыркая в сторону черной горки перца.
— Третий случай, то есть активизация посмертного имени, элементарен и в иллюстрациях не нуждается, — подвел итог раскрасневшийся Фрося. Если бы великому скульптору Джерому Лустрелли понадобилась модель для статуи Мыслителя Счастливого, открывающей композицию «Врата ада», гросс подошел бы идеально. — Это одержимость! Тот уникальный вид одержимости, который даже опытные экзорцисты трактуют как помешательство. Тень распалась, и физический облик невосстановим. Дух иссяк, и явление призрака исключено. Но имя! сохранившееся имя! мощное в силу былых подвигов, или славы, или народной памяти… Процветая и после смерти объекта, оно завладевает рассудком постороннего человека. Жертва отныне считает себя Нихоном Седовласцем или Адольфом Пельцером, присваивает факты чужой биографии, меняет образ жизни… «Номен»-паразит частично возбуждает распавшуюся структуру двух прежних партнеров: одержимый именем становится внешне похож на выбранный идеал, дух одержимца усиливается вторичными эманациями духа идеала… М-м… Коллеги, вам не кажется, что я увлекся?
— Что вы! Ни капельки! — ответил малефик.
— Кажется, — ответила вигилла.
— А вы любой кисель оживить можете? — спросил лже-стряпчий. — Или только овсянку?
Гроссмейстер Эфраим встал из-за стола.
— Тогда будем считать завтрак оконченным, и пойдем поработаем! — бодро возгласил он.
***
Конрад с трудом припомнил, что crepundia на старореттийском — амулет. С какой стати пульпидору вздумалось именовать свой медальон древним, полузабытым словом, да еще женского рода — оставалось загадкой. Впрочем, Рене — юноша с причудами.
— Очень прошу вас выражаться яснее. Во избежание чего?
— Да что ж вы жилы из меня тянете?! — взвизгнул горбун и привстал на стременах, сделавшись выше ростом. — Нельзя допустить, чтобы она попала в руки Черной стражи! Нельзя допустить возвращения крепундии в Майорат! Если со мной случится беда, умоляю: пусть Надзор разберется!
— Успокойтесь, они не посмеют напасть. Нас больше, мы хорошо вооружены…
— Вы думаете, их всего четверо? — Рене с горечью хмыкнул.
«Что ж ты раньше молчал, сукин сын?!» — хотел сказать барон, но прикусил язык. Выдержка фон Шмуцев, исключая братца Хальдрига, славилась испокон веков. Неудивительно, ибо на гербе рода, где изображалось червленое поле брани и стальные ножницы, сиял рассудительный девиз предков: «Сто раз отмерь!»
Волей-неволей приходилось соответствовать.
Дорога по-прежнему медленно ползла в гору. Казалось, до вершины холма рукой подать — ан нет, вершина маячила впереди, чудесным образом отдаляясь по мере приближения к ней путников.
Дорога по-прежнему медленно ползла в гору. Казалось, до вершины холма рукой подать — ан нет, вершина маячила впереди, чудесным образом отдаляясь по мере приближения к ней путников. Над головами, в вышине, кружил орел-скоропад, высматривая добычу.
— И сколько их?
— Неважно! Важно, чтобы крепундия досталась Надзору Семерых. Это дивная сущность; думаю, единственная в своем роде. Она похожа на зуб. Я посредственный чародей, но я все-таки пульпидор. Понимаете: зуб!
Барон машинально кивнул, стараясь не раздражать вспыльчивого горбуна.
Чего тут непонятного? — зуб, он и есть зуб…
— Снаружи — твердая кость, внутри — мягкая пульпа. Живая! И она умирает. А я не в силах проникнуть внутрь, помочь, излечить… Это главное из умений пульпидора, но я не могу! Вместо этого она по ночам сама приходит ко мне. Сводит с ума, навевает сны; я заперт в темнице кошмара. Я вынужден проживать ее жизнь снова и снова, зная трагический финал заранее!
