— Это не я! — поспешил на всякий случай заверить Петер. — Я ее берег, мне без лютни хоть в могилу! Если вы про обгорелое пятно, так я ее уже с пятном купил…
— Где? Где купили?
В глазах бородача метался отблеск безумия.
— На ярмарке в Болеславце. У кузнеца Ковальчика.
— У кузнеца?! Зачем кузнецу лютня?!
— Вот и он ругался: мол, на кой она мне? Забирай, парень, даром отдаю. А сам, гад, цену заломил! — еле-еле за одиннадцать грошей сторговались. Он пятнадцать хотел. Где ж это видано: за старую лютню — пятнадцать грошей?!
— Одиннадцать гро-чей?
Петер быстро прикинул в уме:
— Ну… примерно полтора скудо по-вашему.
— Полтора скудо?! Полтора скудо?! Бандито, бандито монструозо!!! Джузеппе! — от вопля темпераментного хозяина у бродяги заложило уши. — Беги сюда! Мадонна, полтора скудо!
Из задней двери возник второй бородач — точная копия первого.
— Чего орешь, Антонио?
Антонио сунул ему в руки лютню, и в мастерской надолго повисла мертвая тишина.
— Откуда?! — с трудом каркнул наконец Джузеппе.
— От кузнеца! От грязного, вонючего кузнеца! Вот этот принес… Молодой человек, вы хоть знаете, что родились любимчиком Фортуны?
И, не дожидаясь ответа:
— К сожалению, клеймо уничтожено, но рискну предположить: это ранний Пазотти! Подлинный Дель Дьябло, еще до раскаяния!..
Джузеппе судорожно кивнул.
— Ей нет цены! К тому же она очень неплохо сохранилась. Я вижу, вы достойно обращались с сокровищем…
Петер вспомнил, как вместе с «сокровищем» мок под проливным дождем, как шел из города в город в лютый мороз, как однажды забыл инструмент у жарко натопленной печи, как вечно хотел сменить тряпицу на кожаный чехол, но не собрался…
— Заклинаю вас, молодой человек: ни за какие деньги не продавайте эту лютню! Если хотите, мы с братом приведем ее в порядок — она еще послужит и вам, и вашим детям!
— Сколько… Сколько это будет стоить?
Бородачи замахали руками, точно два ветряка.
— Ни единого сольдо, синьор! Отреставрировать раннего Пазотти… Мы готовы доплатить за оказанное доверие!
Возвращаясь в консерваторию, Петер долго думал о том, что довелось ему услышать перед уходом из мастерской. Если верить братьям, великий Иеронимо Пазотти к сорока годам раскаялся в заблужденьях молодости и отринул гнусное прозвище. Кстати, скромный интерес Святейшего Трибунала весьма поспособствовал раскаянью маэстро. Сделанные им ранее инструменты куда-то исчезли, их пытались отыскать, но безуспешно. Особенно искали первую лютню Дель Дьябло, прозванную «Madonna Luna», то есть «Капризная госпожа». Говорили, что «Madonna Luna» понуждает владельца к вечным скитаниям. А если владелец противился, задерживаясь на одном месте, — лютня меняла хозяина. Красивая легенда, Петер еще решил написать песню о дебюте грешного Дель Дьябло…
Новая лютня, взятая на время ремонта, доверительно жалась к боку.
Красивая легенда, Петер еще решил написать песню о дебюте грешного Дель Дьябло…
Новая лютня, взятая на время ремонта, доверительно жалась к боку. Ей очень хотелось понравиться, стать своей. Извини, милая, не получится. Петер Сьлядек — однолюб. Даже если великий Пазотти никогда не касался моей старушки. Речь о другом.
Он и сам не знал, о чем речь.
Маэстро д'Аньоло на следующий день чуть не сошел с ума, обнаружив в руках Петера новую лютню. Однако, узнав, что старый инструмент отдан на реставрацию, успокоился. Большие деньги, между прочим, сулил, если Петер уступит лютню ему. Чудовищно большие. Невозможные.
— Извините, маэстро, — удрученно потупился Петер Сьлядек. — Извините. Хотите, выгоните меня взашей?
Д'Аньоло выгонять не стал.
По берегам канала загорались фонари. Знакомые ступени, уходящие под воду. Гондольер зажигает светильник на носу, во избежание столкновений, и лодка бесшумно отчаливает. Теперь пересечь пустынную в это время Пьяцца Сан-Марко, где над тобой нависает почти невидимая сейчас пятикупольная громада собора с четверкой бронзовых коней над центральным порталом, свернуть к Пьяццетте, где днем шумит многолюдный рынок, нырнуть в узенькую улочку — и вот она, мастерская. Кстати, и гостиница, куда надо доставить ноты — совсем рядом.
— Добро пожаловать, молодой человек! Прошу вас…
Сьлядек остолбенел. Лютня в руках Антонио (или Джузеппе?!) сияла новеньким лаком, былые потертости исчезли, от царапин и горелого пятна не осталось и следа. Петер с замиранием сердца принял инструмент, с трепетом коснулся струн, — вдруг вместе с разрухой ушло и звучание?! Нет. Близнецы свое дело знали. Мало того, категорически отказавшись от платы, пускай символической, они выдали Петеру новенький, специально прожированный от сырости и дождя, чехол из кожи. Ну, уж за чехол Петер все-таки всучил им деньги, хотя пришлось потрудиться.
В итоге запоздал с доставкой нот.
— Почему так поздно? — скривил губы ученик маэстро.
— Прошу прощения, синьор! Нотопечатня не справляется с заказами… Я сразу! Я спешил!..
Но спесивец махнул рукой, и Петер, поклонившись, вышел. Он было направился к арке, ведущей в гостиничную тратторию, откуда вкусно тянуло жарким, луком и бобовой похлебкой, как вдруг чутье, выработавшееся за годы странствий, толкнуло бродягу в угольную тень под ближайшим карнизом. Поначалу он ничего не разглядел. Позже, когда глаза привыкли к темноте, всмотрелся, — и понял. В арке прятались люди.
Звякнуло оружие, донеслась тихая брань.
Петер Сьлядек отделился от спасительной стены, намереваясь дать деру, но тут хлопнула дверь гостиницы. Над дверью горел фонарь, и в его свете лицо вышедшего человека показалось знакомым. Да, конечно: они с консерваторским поваром идут к рынку, а навстречу шествуют двое мужчин, — высокие, жилистые, оба при шпагах, в строгих темных камзолах и узких штанах, заправленных в сапоги. Который повыше — совсем седой, а у молодого кудри черные, как смоль. Повар дергает Петера за рукав: «А это, Петруччо, маэстро Ахилл Морацци, знаменитый учитель фехтования. С сыном. Видал?!» Отец и сын проходят мимо. И услышанный краем уха разговор через неделю: «Слыхал? — кинжалом! В спину! Теперь в Братстве грызня начнется, кому верховодить…»
Сейчас из гостиницы вышел сын убитого маэстро.
Наверное, Петер поступил глупо. Убийцы не любят лишних свидетелей. А жизнь — прекрасная штука для тех, кто живет по уму и не хочет умереть дураком.
Впрочем, для остальных жизнь тоже прекрасна.
— Синьор! Стойте! Там засада!
Морацци даже не повернул головы на крик. Но шаг его стал птичьим, унося тело в сторону. Что-то глухо лязгнуло о стену. «Нож,» — догадался Петер. Самое время было задать стрекача, но ноги приросли к мостовой.
— Зря, Чезаре. Это ведь не папаша, — темнота под аркой выплюнула гибкую, танцующую фигуру. Позади нее, предвещая шторм, рождалась смутная волна: убийцы подтягивались ближе. — Молокососа я прикончу сам, лицом к лицу.
— Дядюшка Бертуччо? — в голосе Морацци-младшего звучала спокойная издевка. — Отца, значит, лицом к лицу не сумел? Пришлось в спину?
— Ты стал остер на язык, племянничек! Раньше за тобой такого не водилось…
— Люди с возрастом меняются, дядюшка, — фонарь над входом качнулся от порыва ветра, и Петеру почудился высверк клинков. — Тебе не рассказывали об этом?
— Ты побледнел, племянник? Ты ведь всегда был трусом и слюнтяем!
