— А как понять, кто родился? Колдуна звать?
— Уж поймем, не бойся… Без колдуна. Главное, чтобы Сторцы сыром в масле катались. Тогда хозяйства наши ладные, люди веселые да приветливые…
Вацеку припомнился «веселый да приветливый» лесовик, катавшийся «сыром в масле»: рвань, грязь, волосы колтуном. И как жадно он на хлеб набросился. Сразу видно: счастливый человек!
— Ченека вспомнил? — угадала Катаржина, мрачнея. — Сторцы тоже всякие бывают…
Было видно, что разговор о Ченеке ей неприятен. Тем не менее, бондариха продолжила:
— Нелюдим он. Огрызок. Не желает в Яблонце жить. В позапрошлом годе на девку одну запал, Боженку Пршибечкову. Вроде жениться думал, хотя… Кто его душу знает? Другие девки к Ченеку бегом бежали: ночь на сеновале, зато удача потом год валом валит, подставляй мешок! А Боженка, дурища… Короче, Ченек распалился, взял упрямицу силой. Хоть здесь ума девке хватило: отбиваться не стала. Поди-ударь Стореца! Рыдала после от глупости. Ничего, оправилась…
— И люди стерпели?! Родные?! Отец, братья?..
— Сердце у тебя дурное, Вацек. Чужой ты еще, не наш. Отец Боженкин хворал сильно, думали, не жилец. А едва Ченек дочку приласкал, сразу на поправку пошел. По сей день живехонек, дай ему Бог здоровья! Боженка как увидала, что отцу полегчало, тут же убиваться бросила. Снова к Ченеку прискакала: бери, мол!
— Ну?
— Вот тебе и ну! Изругал ее Ченек по-черному, хорошо хоть не прибил. С того часа в лесу живет, людьми брезгует. Землянку выкопал… Изредка в Яблонец наведывается. Дом его в порядке содержат, так он поживет неделю-другую, отъестся, покуражится — и обратно в лес. Боженка ему туда харчи таскает. Только Ченек ейный харч не берет. Ото всех берет, лишь бы не от Боженки… Но и зла, видать, не держит: девка здоровая, красивая, жаль, перестарок. Сваты Пршибечкову хату обходят. Взял бы Ченек от нее хоть горшок сметаны, небось, мигом замуж выскочила бы…
— Что ж это получается? Пожелает, к примеру, Сторец кому кошель с деньгами найти — найдет человек кошель? А озлится, пожелает, чтоб враг в речке утонул — утонет? Колдуны они, да?!
— Никакие они не колдуны. Дар у них, Божий. Ну а чей же иначе? Крещеные, как-никак… Счастье народу дарят, если с умом подходить. Око за око, зуб за зуб, счастье за радость. А чего сам Сторец при этом желает — без разницы. Люби он тебя, как мать родную, а ушибешь его, к примеру, даже нечаянно…
Молодые супруги долго молчали, переваривая услышанное. Катаржина им не мешала: видать, утомилась. В свинарнике недовольно хрюкал боров, требуя корыта с ботвиньей; в птичнике крякали утки. Живности было не до пустых рассуждений о природе счастья, им жратву вынь да положь. Увы, Вацек размышлял о другом.
— Врешь! Ей-богу, врешь! Прознали бы в округе про яблонецких Сторцов-Сториц, докатилась бы весть до какого-нибудь князя! До короля! Прислал бы людей, осыпал Сторцев золотом да и увез бы к себе.
Роскошь, еда на златых тарелях, ни в чем отказа нету… А тот король разом богаче всех сделался бы! Соседей войной завоевал…
В ответ женщина лукаво подмигнула новому соседу:
— Ты о нашем Яблонце слыхал раньше?
— Слыхал…
— И про Сторцев, небось, слыхал? У вас их «счастливыми людьми» величают.
— Ну…
— И что? Сразу поверил? Побежал за счастьем?! Вот так и князья-короли к нам бегут, торопятся…
— А вдруг? Явятся гонцы, увезут силком?! Король — он кого хошь заставит!
— Сторцев заставлять — себе дороже. Понял? Силой ударишь, силищей огребешь!
— Ну, посулили бы чего… подарков, титулов… Думаешь, ни один не польстится?
— Польстился бы, кабы не Межа. За Межу нет нашим Сторцам хода.
— Да ладно тебе! Мы сюда ехали, никакой Межи не видели…
— Простым людям Межи не увидеть. А Сторцы-Сторицы ее душой чуют. Для них за Межой — смерть. Быстрая, страшная. Не бывало, чтоб счастьедары Межу перешли и живы остались. У любого в селе спросите, хоть у войта. Говорят: заклятие стародавнее, колдун сильный наложил…
Минка родила в середине лета. Дочку окрестили Мирчей. Роды прошли, словно песня: на следующий день роженица встала с постели, а через три дня уже вовсю хлопотала по хозяйству. Девочка родилась здоровой, спокойной: плакала редко, спала крепко, грудь сосала исправно. Агукала, тянула к матери пухлые ручонки. Вацек сиял, выпятив грудь: а? каков я хват? Человека соорудил, молодчина!
Лишь изредка, бывало, застынет Вацлав Хорт посреди двора, уставится вдаль пустыми глазами — и стоит. Думает. Потом тряхнет головой, словно гоня прочь незваные мысли, и делом займется. Зато вечерами частенько вел со счастливой супругой долгие беседы о жизни теперешней, удачной. Откуда ж неудаче взяться? Не раз, не два постреленку Иржеку дары дарили. Тихой молчунье-Ганалке Вацек с бондарем Ешеком и Пепиком Голубом, чья хата на другом конце села, крышу подновили. А назавтра, копаясь в огороде, Минка случайно вывернула из земли шкатулочку из мореного дуба с полудюжиной серебряных монет. Не ахти какой клад, но у для семейства Хортов — сокровище! Небось, дядя Юст на черный день припрятал, а наследники отыскали.
Удача.
Счастье.
Жизнь — праздник.
Одно покоя не дает. У самих-то Сторцев со Сторицей счастья вдвое, радости вдесятеро… Есть о чем поразмыслить, стоя посреди двора.
— …Что с рукой, Минка?
Судачить у колодца — это для женщин дело святое. Мужья давно знают: пошла супружница по воду, готовься от жажды высохнуть. Пока с кумушками лясы-балясы до лучин не обточит, не вернется. Уж и сердиться мужики разучились: привыкли.
— Кипятком обварила. Пустяки, заживет. Я барсучьим жиром помазала, тряпицей замотала…
— Оно по молодости бывает…
— Как же не убереглась?
— Ох, бабоньки!.. Мирченку кормила, рука занемела; едва дитя не выронила. Мирченка от испуга в крик, а я гляжу: суп вот-вот сбежит. Дочку на лавку, сама за ухват, тут горшок, подлец, возьми-вывернись! И сама обварилась, и горшок разбила, и Вацека без обеда оставила…
У соседок рты каменные. У соседок глаза медные.
Лица у соседок — незнакомые.
У соседок глаза медные.
Лица у соседок — незнакомые.
— А больше ничего такого не случалось? — осторожно интересуется Катаржина.
— Какого — «такого»?
— К примеру сказать, чтоб дочка твоя расплакалась, а после с тобой или с Вацлавом беда стряслась?
— Зачем каркаешь, Катаржина?! Побойся Бога! Ну разве что в прошлый четверг… Мирча кричит-надрывается, я гляжу: вроде, и сухая, и сытая — с чего бы? Оказалось, Вацек пеленку утром туго замотал. Ножку придавил… Вечером полез крышу сарая чинить, и как грохнется! Ногу зашиб, хорошо хоть не сломал. До конца недели хромал…
Молчат бабы. Господи, небывалое творится: стоят бабы у колодца и молчат!
— Вы чего, соседушки?
— Ой, дура ты, Минка! Ой, дурища!
— Полно браниться, Лойза! Они ж приезжие… полгода не минуло…
— Гляди, Минка! Гляди за дочкой! Чтоб сыта была, здорова, в сухости, в тепле…
— А мы пособим глядеть, не сомневайся!
— Да мать я ей, или кто, Ружена?! За своим ребенком не угляжу?!
— Верно, только ты все-таки гляди…
— Давай, Минка, я тебе пособлю. У тебя рука больная. Пойдем, пойдем отсель… негоже дитятку одному дома куковать…
— Так она с Вацеком…
— Хоть бы и с Вацеком! Мужики — народ пустой… Давай ведро, отнесу!
Минка засмущалась, но отказываться не стала. Вдвоем с Катаржиной они двинулись от колодца.
