— Кто?
— Да кто ж, кроме ихней чести! Бутлиг под кнутом в насилии сознался. Дескать, взял без ейной воли нищенку Катарину, что под ратушей клянчит. Так ихняя честь кнут у меня вырвал и давай сплеча охаживать.
Так ихняя честь кнут у меня вырвал и давай сплеча охаживать. Самолично. Глаза горят, весь красный… Потом веник в жаровне поджег. Думаю, помрет Бутлиг-то. Лекарь говорит: сомлел, чуть дышит. Я спрашиваю: до завтрева дотянет? А лекарь кряхтит…
— Вы пробовали подавать жалобу бургомистру? — вмешался отец Игнатий. Он плохо представлял вежливого, изысканного Жодема Лангбарда с кнутом в руках, но не доверять палачу с тюремщиком также не имел оснований.
— Эх, святой отец! Сразу видно: вы у нас гвоздь новенький, острый… Бургомистр ван Дайк за бывшего зятя любого сгноит! Да и за кого заступаться? — за ворюг? За насильников?! Иди, жалуйся, если в башке петухи поют! А у нас семьи, детишки малые…
«Вы играете с огнем, святой отец. Символ «фюльгья» — заседланный волк, и змеи служат ему удилами…»
Внезапно вспомнив слова мага Марцина, монах удивился причудам собственной памяти. Но следом, пронзив холодом, вдруг явилась цитата из Писания:
«И объяли меня воды до души моей…»
Народа вокруг помоста было мало.
Отец Игнатий еще укорил себя, что плохо думал о жителях Хольне. Полагал: смотреть на казнь соберутся во множестве. Оказалось, редким хольнцам пришло в голову любоваться смертью глупого дезертира Янека, да и те, в основном, явились по долгу службы или случайно проходили мимо. Мелкий дождик плясал на брусчатке. Тучи — рыхлые, обложные — медлили сорваться настоящим ливнем. Поодаль, окруженные слугами с раскрытыми зонтами, скучали бургомистр, два члена магистрата и судейская коллегия во главе с Жодемом Лангбардом. В свинцовых глазках бургомистра плавилось откровенное, высшей пробы желание как можно быстрее покинуть площадь.
Приговоренный каялся.
Он уже давно сознался во всех грехах и выдал сообщников. Правда, последних не удалось взять живыми, но в том не было Янековой вины. Так, сейчас он попросит прощенья у земляков, потом наклонится вперед, и монах даст бедняге причаститься святых даров.
Белые, сухие губы ткнулись в облатку.
Рука палача Жиля опустилась на костлявое плечо.
Теперь судья Лангбард объявит публично, что раскаяние позволяет даровать казнимому легкую смерть, заменив колесование повешеньем. И через пять минут настанет время идти в тюремную часовню: молиться за грешную душу. Монах сердцем чувствовал: молитва выйдет искренней и светлой, как апрельское утро. Вот главный судья делает шаг вперед — слуга опаздывает протянуть зонт, и капли дождя слезами текут по щекам мейстера Жодема. Словно пытаются смыть яркий, противоестественный румянец, — пытаются и не могут.
— Приступайте!
Палач медлит. Он еще ждет приказа. Другого приказа. Старый мастер заплечных дел, поседевший в пыточной, он не в силах поверить: оглядывается на дощатое колесо, на дубины, на прочие атрибуты колесованья. Подымает глаза на тоскливую петлю, набухшую от воды и разочарования.
Рядом мнутся подмастерья.
Бессмысленно раскачиваясь, стоит на коленях казнимый.
— Я сказал: приступайте!
Скука во взгляде бургомистра ван Дайка сменяется недоумением. Но он молчит. С показным равнодушием. Судья Лангбард лучше знает, что делать. В конце концов, дезертир, грабитель… Подонок общества. А милосердие — прерогатива Господа. Если Ему будет угодно, для Янека откроются врата рая. Один из членов магистрата громко сморкается в платок. По возвращении домой придется выпить горячего вина с пряностями. Иначе простуда обеспечена.
На лицах судейской коллегии — тучных, обрюзгших — одинаковое выражение.
Мне что, больше всех надо?
И — полыхает румянец на щеках главного судьи, мало-помалу захватывая скулы, лоб, нос… Пунцовый лик. Трепещут ноздри. Бьется синяя жилка у виска. Воплощенное торжество. Маска идола над кровавой жертвой.
Ступени скрипнули под ногами.
Отец Игнатий брел, шел, бежал прочь от проклятого помоста, шаркая подошвами сандалий о булыжник мостовой, а ему все казалось: скрип. Дьявольский, насмешливый скрип под ногами. Вниз, вниз, глубже, в самое пекло. Каково в аду?! — посмотреть иду… И ужасней скрипа, ужасней вердикта судьи Лангбарда, стократ ужасней убитого в зародыше милосердия было другое.
Свет в душе монаха не иссякал.
Напротив — сиял ярче! Еще ярче!
Никогда он не был так близок к Небу, как в эту минуту. Дезертир Янек раскаялся. Вчера они вместе молились в темнице. Вне сырых стен, вне затхлой духоты — в горних высях. Удалось уговорить несчастного выдать преступных сообщников. Бедолага исповедался. Причастился. Все остальное — мишура. Почему мирская грязь должна обременять ушедшего от мира?! Почему?! Если душа поет, и за тучами видны снежно-белые одеянья ангелов, и хоровод кружится…
Счастье билось в висках, мешая думать.
— …вам плохо, святой отец?
«Хуже. Мне хорошо,» — едва не ответил бенедиктинец. Остановившись, долго смотрел на озабоченную тетку, задавшую вопрос. Поставив кошелки наземь, тетка моргала, не понимая. Ничего не понимая. Ничего!
«Вы играете с огнем…»
— Скажи, дочь моя… Где расположен дом некоего Марцина Облаза?
— Мага? У Рыбного канала, отец мой. Там еще две горгульи сидят, махонькие… Вас проводить?
Жилище молодого мага нашлось, как по заказу.
Отец Игнатий втайне удивлялся: свернул от набережной в проулок, и вот он — аккуратный, словно кукольный домик, слегка напоминавший казенное жилье самого монаха. Две горгульи из пористого камня, вместо того, чтобы сидеть под крышей и служить водосточными желобами, почему-то расположились по обе стороны входа. Маленькие твари, клыкастые демоны; грустные привратники. Монах вгляделся. Создавалось впечатление, что между горгульями стоит кривое зеркало: правая тварь — ласковая, милая, левая же статуя — зло во плоти.
Но чем дольше ты смотрел на горгулий, тем больше путался. Левая — зло? Или правая?! Нет, все-таки левая, хотя…
— Я ждал вас.
Появление мага из дверей отец Игнатий прозевал. Марцин Облаз выглядел скверно: кончик носа, а также глаза покраснели, шея укутана теплым шарфом, и поминутный если не кашель, то чих. Сейчас маг выглядел совсем юным и очень несчастным.
— Заходите.
Оказавшись вскоре в крохотном кабинете, монах с удивлением отметил крах ожиданий. Никаких шаров из хрусталя, алхимических реторт и тиглей. Отсутствовали мумии крокодилов и лже-русалок. Не было карт Таро. Скромная, почти аскетическая обстановка. На столе — «Свод сентенций», раскрытый посередине, и «De praedestinatione et libero arbitrio» Гонория Отенского.
— Изучаю, — правильно понял монаха Марцин. — Иногда требуется. Нам с вами не повезло, святой отец. Это у господина Лангбарда — образование. Это он в состоянии отличить теологию мистическую от схоластической, и их обеих — от теологии канонической. А у нас с вами за плечами лишь война и странствия. Что ж, каждому — свое.
А у нас с вами за плечами лишь война и странствия. Что ж, каждому — свое.
— Зачем вам теология? — хрипло спросил бенедиктинец.
Маг чихнул, смешно зажав пальцами кончик носа, потом, словно желающий вырасти ребенок, потянул себя за уши вверх. С укоризной качнул головой:
