— Да это прислуга моя, господин рыцарь! Дура, как есть дура… С перепугу в погреб спряталась. Выходь, выходь, зараза, добрые господа тебя не обидят. И пива нацеди, темного «чабрика», из крайней бочки! Ишь, вздумала от работы отлынивать!..
— Посвети-ка, Ронмарк. Больше никого нет?
— Пусто…
— Да кому здесь быть?! Разве что крысы…
— Ладно. Эй, баба, лезь наверх. И ты, корчмарь, тоже…
Шаги. Удаляются. Издалека, глухо — лязг засова.
— Матерь Божья, благодарю…
— Мамка! Хацу к мамке!..
— Иди сюда, Каролинка. Не плачь. Вот, возьми цацку.
— А ведь эта женщина нас спасла. Если бы не она — стали бы шарить, искать…
— Зигфрид! Слышали: сам маркграф приехал! Знать бы, что там сейчас…
Люди смотрели на доску, словно ожидали: окно вот-вот распахнется.
Но игра оставалась безгласна.
Привязанный к седлу, за всадником волочился по земле растерзанный труп.
Сквожина молча смотрела, как подпрыгивает на ухабах тело ее старшего брата Станека. В бороду набилась земля, правое плечо надрублено, глаза, удивительно ясные на залитом кровью лице, бессмысленно глядят в небо. Этого человека она ненавидела больше всего на свете. Ночами молилась о лихой смерти Станека, выгнавшего из дома родную сестру.
Вот, услышал Господь.
«С приданым тебя, девка! — шепнул внутри чей-то голос, очень похожий на бас корчмаря Яся. — Дождалась… Эти уедут, на кой ляд мы им сдались, а тебе, чет-нечет, и хата останется, если не пожгли, и пашня под Замлынской Гуркой, и скотина, и платьишко какое-никакое! Любка со Станеком невенчанная жила, значит, не жена она ему… Кинешь сухую кость, пущай радуется, стервь!..»
Голос был прав.
— Что за падаль тащищь, Гернот?
Один из телохранителей маркграфа выступил вперед.
— С топором, гад, кинулся! — весело крикнул всадник, останавливаясь. — Дьерек его бабу на сундуке разложил, так он за топор, падлюка…
— Рыцарь! — расхохотался телохранитель, блестя зубами. — Драконоборец!
И пнул мертвое тело сапогом.
Сквожина безучастно смотрела, как глумятся над покойником. Ночами снилось: в глаза наплюю! Спляшу на могиле! Вот, довелось, спасибо доброму боженьке…
Довелось.
Отойдя к коновязи, она взяла забытые там вилы. Подержала в руках, примериваясь.
И, грузно шагнув вперед, изо всех сил ударила всадника в бок.
— С-сука!
Всадник, оторопев от внезапной дерзости бабы, все-таки изловчился: развернул коня, отмахнулся длинным палашом. Тяжелый клинок угодил по держаку вил, сбивая вниз и в сторону; охнул телохранитель, которому острые зубья вспахали голень.
— Ну, тварь! Ну!..
— …прекратить.
Маркграф Зигфрид, выйдя из корчмы, внимательно глядел на творившееся безобразие. Взгляд майнцского властителя был приветлив и радушен. Особенно теплым он становился, касаясь Сквожины. Любящим, можно сказать. Женщина ощутила, как тело под лаской стоячих глаз Зигфрида становится мартовским сугробом: рыхлым, ноздреватым. Черная корка, под которой гниль и вода. Но вил не выпустила. Так и стояла у тела ненавистного брата: молча, держа смешные вилы наизготовку.
Боясь охать, хромал в сторонку раненый телохранитель.
Струйка крови пятнала его следы.
— Когда собака кусает, карать следует хозяина, — назидательно сказал маркграф. Казалось, кроме него и Сквожины, на всей земле больше не осталось людей. — Ты ошиблась, мстительница. Вот вилы. Вот я, хозяин. Карай!
— Стой! Стой, дура! Господин мой, она безумная! Она…
Не слушая корчмарских воплей, закусив губу и став похожей на бугая Хлеся, когда тот видел красное, Сквожина ударила. Ясные глаза мертвого брата Станека, подлеца из подлецов, смотрели ей в спину. Жаркие глаза маркграфа Зигфрида, человека, чьи солдаты оказали Сквожине вожделенную услугу, смотрели в лицо. Она разрывалась между этими двумя взглядами. Благослови тебя небеса, добрый господин! Чтоб ты сдох, Станек! Впрочем, ты и так сдох… Что я делаю? Зачем я это делаю?!
…делаю.
Она успела замахнуться в третий раз, когда лезвие долхмессера — плоского кинжала с ножевой, односторонней заточкой — вспыхнуло под подбородком.
— Нападающий не бывает мужчиной или женщиной, — назидательно сказал Зигфрид фон Майнц, вытирая клинок о юбку убитой. На грубой холстине, крашеной луковой шелухой и отваром чистоплюйки, пятна крови смотрелись обыденно. — Нападающий не бывает ровней или неровней. Он бывает лишь врагом или мертвецом. Это главное. Все остальное — лицемерие. Готовьтесь, через час выступаем к Особлоге.
И добавил, жмурясь:
— Корчму не жечь. Здесь мне доставили удовольствие.
Позже, когда за ушедшими майнцами осела пыль, корчмарь Ясь выпустил всех из тайника. Маленькая Каролинка не плакала. Села возле тела матери, баюкая в руке фигурку «Тройного Норнсколля». Напевала «Ой, клевер, пять листочков». Закончив петь, поставила фигурку рядом с покойной.
Невостребованная, бессмысленная пешка.
Резной солдатик.
— Что здесь случилось? — дрожащим голосом спросил Марцин Облаз.
Ответ он получил не сразу.
* * *
Котенок, пригревшись на коленях бродяги, смешно извернулся во сне. Обхватил лапами мордочку, заурчал громче. Петер машинально погладил его. Прикосновение к мягкой шерстке было приятным и каким-то ненастоящим.
— Я же не знал, — сказал Петер. — Я же…
— Ты же, — без злобы буркнул корчмарь. — Ты же, мы же, вон из кожи… Оно, чет-нечет, и знать тебе было ни к чему. Нечего там знать. Похожи вы с ним, вот я и раззвонился, старый колокол…
Краем глаза Петер Сьлядек заметил, как скупо усмехнулся маг в углу, сидевший сиднем во время всего рассказа корчмаря, — и вдруг, с пронзительной ясностью понял: с кем они похожи, и кто этот строгий обладатель посоха.
Дверь распахнулась. В корчму вбежала служанка, девчонка лет двенадцати: крепко сбитая, загорелая.
В корчму вбежала служанка, девчонка лет двенадцати: крепко сбитая, загорелая. На простецком лице странно сияли темные, словно две вишни, глаза.
— Дядька Ясь! А дядька Ясь! Карета с господином Сегалтом проехала по шляху. Передать велели: будут ждать близ погоста, где всегда! Пущай остальные идут! Он уже совсем дряхленький, наш Джакомчик, укачало его…
— Я пошел, — сказал маг, поднимаясь. — Ясь, скажи Ендриху с Люкердой, пусть догоняют. У меня предчувствие: сегодня, с Божьей помощью…
Он замолчал, словно усомнился в своих словах или побоялся сглазить.
— Пойдем, Каролинка. Не будем заставлять Джакомо ждать.
— Ой, пойдемте, мейстер Марцин!..
Когда дверь захлопнулась, лютня под столом вдруг отозвалась жалобным стоном. Будто проснулась. Или хотела что-то сказать.
— Ты иди, — корчмарь старался не глядеть Петеру в лицо. Так бывает, когда наболтаешь лишнего, в дороге или по пьянке, и хочешь побыстрее распрощаться со случайным собеседником, дабы разойтись навсегда. — Ты, парень, иди-ка себе. У меня вечером людей не будет, кому тебе песни петь… Шагай до развилки, там ближе к Раховцу корчма Збыха Прокши — по субботам народу вайлом! Грошей полную торбу накидают… А я тебе хлебца дам. Иди, иди, у меня дел по горло…
— Спасибо, — сказал Петер.
Ясь Мисюр криво ухмыльнулся:
— За кашу? Или за брехню?!
— За кашу — тоже.
Вскоре, оставив корчму за спиной, Петер Сьлядек замедлил шаг. Зря я не ушел сразу, думал он. Зря… Взялся было, для бодрости, насвистывать любимую балладу о битве при Особлоге — не пошло.
