Он играл. Ничуть не хуже, чем в роскошном зале Collegium Musicum. Его слушали, затаив дыхание. И снова, едва музыкант встал для финального поклона: «Браво! Брависсимо!» Гром оваций и дождь цветов. Раньше ему никогда не дарили цветов… Дождавшись, пока дворик опустеет, Петер сошел с эстрадки. Оглянулся на цветочный холм. Что-то он напоминал, этот прекрасный, удивительный холм, но лютнист так и не смог вспомнить — что. Шатаясь, словно пьяный, он побрел по улице, куда глаза глядят.
Нести Верную Спутницу было легко. Она почти ничего не весила.
Он играл. Снова и снова. Где только можно, а можно здесь было — везде. Каждый раз — аншлаг. Каждый раз знакомые — всегда одни и те же! — лица горели восторгом. Ладони исторгали гром аплодисментов, зал дружно вставал. Он вспомнил балладу о Путнике, которую хотел написать. Нет. Соскользнул с первого слова, с первого звука, как ребенок с ледяного сугроба. Выходила ерунда, а надежда в конце казалась глупой несуразицей. Концерт шел за концертом: канцонетты («Браво!..»), застольные песни («Брависсимо!..»), церковные хоралы («Бис, маэстро!..») похабные частушки (дождь цветов!..); откровенная, нарочитая фальшь, как ни противилась ей Верная Спутница — «Божественно! Великолепно! Еще, еще! Просим!..»
Вечное ожидание сумерек кутало город в одеяло.
Браво, маэстро.
Бис.
Перейдя через площадь, Петер увидел игрока в сером. Три чашечки, мелодично звеня, вихрем крутились по брусчатке. Рядом топтался жирный бородач в нарочито грязном рубище.
— Стоп.
Три чашечки, мелодично звеня, вихрем крутились по брусчатке. Рядом топтался жирный бородач в нарочито грязном рубище.
— Стоп. Эта, — ткнул он корявым пальцем в левую чашку.
Перевернул.
В ответ с насмешкой звякнула пустота.
Игрок красноречиво развел руками, и бородач, ссутулившись, понуро скрылся за углом.
— А, это ты? — поднял взгляд на Сльядека игрок в сером. — Так где, говоришь, находится город Гульденберг? Неподалеку от Лейдена? Ну-ну!
Он весело рассмеялся и вдруг невпопад сообщил:
— Вон в том здании, со львами у входа, есть отличный концертный зал. Тебе понравится.
— За что вы меня? — спросил Петер.
Игрок помолчал, играя в чашечки сам с собой. По-настоящему, только без монетки.
— А ты меня за что? — откликнулся он. Словно как тогда, в «Eden'е», подрядился работать эхом.
— Я? Вас?!
— Ты! Меня! Что ж ты творишь, сукин сын! Ходит он! Бродит он! — руки мелькали стрижами в июньском небе. Чашечки менялись местами с неуловимой скоростью, слегка позвякивая. Казалось, это одна-единственная чаша кружится волчком, притворяясь троицей. Впору ухватиться за перила, дерево, фонарь, за что-нибудь, лишь бы не кинуться сломя голову в омут вращения, тщетно взывая: «Да минет меня чаша сия!». — Какой Яблонец? Какой Хольне?! Какой, к чертям, Витольд Хенингский, если никакого Хенинга отродясь не было?! Нету Хенинга! Нету Витольда! Истории он, гаденыш, слушает… Ушки у него, красавца, на макушке! Ты хоть понимаешь, что делаешь? Где ходишь, ноги б тебе переломать?!
Попятившись, Сьлядек отчаянно моргал. Смотреть на игрока было больно. Голос существа в сером вкручивался винтом, лязгал дисонансами, делаясь выше, напоминая женский. Вбивал знаки восклицания, как иглы под ногти. Знаки вопросов изгибались клещами. Многоточия кидались под ноги стаей псов.
Улица стонала.
— У меня абсолютный слух! Я знаю! Я слышу : кода Джакомо Сегалта Казановы, шевалье де Сенгаль, отзвучала четвертого июля 1798 года! Навсегда! В поместье графа Вальдштайна, в Богемии! И вдруг слышу: реприза… Бегу, спешу, недоумеваю: захолустье, никому не известная Пшесека, идиотский Бабий Брод, Сутулый Рыцарь… На двадцать тактов раньше рождения! Я ищу, надо мной все смеются… Ведь финал! — нет, звучит. Финал, говорю! — звучит, пакость… И не поймаешь, где именно! Верчусь белкой в колесе, спрашиваю: где Хольне? Подскажите? Смеются… Один налево тычет, другой — направо. Третий книжку сует, будто я книжек не видел… Болван, зачем ты взял в одном аккорде Хайраддина Барбароссу, клад кардинала Спада и Франческу Каччини?! Ты же все перепутал, все перемешал, перекроил всю гармонию! Зачем?
— Извините… простите меня…
Петер Сьлядек не понимал, за что просит прощения. Он вообще ничего не понимал. Просто ему было смертельно жаль игрока в сером. Усталый, измученный, избегавшийся, хозяин города-одиночки пострадал от нищего бродяги. И пусть бродяга знать не знал, каким образом досадил великому музыканту с черной лютней… Сочувствие не всегда руководствуется четким осознанием мотивов. Мотивы — штука сложная.
Идешь, насвистываешь…
— Я думаю: в чем причина? — игрок неожиданно успокоился. Остановил карусель чашечек, пригладил волосы. — Конец света? Порвалась связь времен? Оказывается, ничуть не бывало.
Всего лишь ходит какой-то… Путает. А я бегаю: где путаник? — и найти не могу. Наконец сообразил: если на бегу не попадается, может, надо остановиться? Остановился. Вот ты и пришел, хороший мой. Сам пришел. Сам сказал. Все. В расчете. Гармония восстановлена. Иди, музицируй на здоровье: здесь акустика хорошая. Ничего не отвлекает.
Он сунул чашки в мешочек и собрался уходить.
— Отпустили бы вы меня, — без надежды попросил Петер. — Я больше не буду…
— Отпустить?
Игрок очень заинтересовался этой идеей. Наморщил лоб, раздумывая. Наконец кивнул:
— Это можно. Только, дружок, здесь тебе не приют добрых самаритян. Здесь распутье. Здесь играют. По-настоящему. Давай монетку: угадаешь — скатертью дорога, ошибешься — не обессудь.
— У меня нет монетки.
— Есть. Теперь есть. Ты уж поверь, я в этом хорошо разбираюсь. Посмотри в кармане.
Петер сунул руку в карман куртки. Нащупал кругляш теплого, почти горячего металла. Вынул грошик. На денежке тускло блестел знакомый профиль. И ниже: две даты. Обе были неразборчивы.
— Давай, давай, — суетился игрок, будто опасаясь, что клиент передумает. — Клади сюда. Ну, фарт судьбовый, дом дубовый, коси, коса, пока роса…
Грошик исчез под игривыми чашечками.
Игрок в сером менял их местами неторопливо, с демонстративной аккуратностью, как если бы наставлял тупого ученика в азах искусства. Тем не менее, Сьлядек быстро потерялся в этой карусели. Левая? Правая? Средняя?
Рядом молчала Верная Спутница.
— Ну? Под какой чашкой?
— Не знаю, — честно ответил Петер Сьлядек.
— Как «не знаю»?! — тут настал черед растеряться игроку. — Почему «не знаю»?! Ты отгадывай, ты говори: под какой чашкой грошик?
— Я и говорю. Не знаю.
— Ты глупости говоришь. Ишь, путаник… Достал ты меня, спасу нет. Увильнуть хочешь? Нет, приятель, не на таковского напал. Угадывай!
— Не знаю…
— Тогда ткни наудачу! Пальцем!
Петер улыбнулся. Разговор складывался смешней смешного. Кроме того, было приятно улыбаться впервые за все время пребывания на Распутье.
— Если наудачу, я обязательно ошибусь. Мы, господин мой, с удачей на ножах. Бежит она меня, удача. Сами видите.
— Ну ты жук! Ну, прощелыга! — игрок осклабился, показав замечательные, белые и острые зубы. — Не знаю, не угадаю… Ладно, даю последний шанс. Бери лютню. Сказывают, грек Орфей игрой скалы опрокидывал. Волшебник Мерлин музыкой Капище Друидов возвел. Этот, как его… Алектрион, что ли? — короче, еще один грек лютней дельфинов подозвал, они его от пиратов спасли. А ты себя спасай, братец. Сыграешь так, чтоб чашки опрокинулись — твоя взяла. Бери грош и пошел вон. Валяй, дружище! Дай жару!
