Мадам отставила бокал и обратила ко мне свои пылающие очи.
— Борджа погиб… и Живодер… Но я о них не сожалею. Все триумвираты, известные истории, быстро распадались.
Теперь главенство за мной. Вы это понимаете, Забойщик? За мной!
— С чем и поздравляю, — отозвался я. — Вступим в эпоху перестройки? Новая власть, новая политика и все такое?
— Возможно, Забойщик, возможно. Борджа и Живодер были слишком высокомерными, слишком нетерпимыми, слишком приверженными старине и лишенными гибкости. Я нахожу в них сходство с вашими вождями, с теми, кто привел вас к катастрофе — вас и вашу страну. Я более терпима и предпочитаю договориться. Всем надо жить, а чтобы жить, нужно есть — не так ли, Дойч? Если магистр пойдет на контакты… если вы согласитесь стать посредником…
— Сомнительно, графиня. Не стройте иллюзий.
Впервые я заметил, как странно она говорит — ясным чистым голосом, но почти не разжимая рта. Вероятно, это было результатом долгой и упорной тренировки. Иногда меж ее карминовых губ мелькали зубы, но клыков она старалась не показывать. Большое искусство для упыря!
— Я готова сделать первый шаг, — произнесла графиня. — Я не желаю расспрашивать о ваших тайнах и секретах, хотя они очень занимательны. Весьма и весьма! Даже ван Хелсинг не мог представиться вампиром, а вам, похоже, удалось! Как?.. — Мадам сделала паузу, будто дожидаясь ответа. Но не дождалась и сказала с разочарованием: — Ну, это не столь существенно. Если изобретен препарат… или способ… — Тут она уставилась на меня горящими глазами: — Способ, что позволяет перейти в другое состояние, я это только приветствую. И знаете почему?
— Я весь внимание, графиня.
— Это мост между нами, Дойч, мост к взаимопониманию. — Эльжбета Батори усмехнулась, невольно показав клыки. — Теперь я могу спросить у вас, у пищи, у человека-Забойщика: понравилось вам быть вампиром?
Хитрая стерва! Вроде не спрашивает о секретах, а все равно хочет выпытать!
Пожав плечами, я промолвил:
— Взаимопонимание между нами лежит в другой плоскости. Препараты для этого не нужны.
Я думал об Анне, о кареглазой моей ведьмочке, но она поняла по-своему. Откинулась в кресле, бросила на меня торжествующий взгляд, прикоснулась тонкими белыми пальцами к вороту жакета и облизала губы язычком. Что правда, то правда, судари мои, она была очень красива. Красотой змеи, зачаровавшей жертву.
— Хотите, Дойч, чтобы я разделась? Что ж… — Она расстегнула верхнюю пуговицу. — Вы не будете разочарованы!
— Такие мосты мы наведем как-нибудь в другой раз, — сказал я. — А сейчас попрошу ближе к теме.
— Разве нам нужно торопиться? — Если бы не клыки, ее улыбка была бы очаровательной.
— Нужно, мадам, нужно. Магистр отпустил вам не так много времени. Если он явится сюда в полдень…
Улыбка вмиг растаяла. Встречаться с магистром графине явно не хотелось.
— К теме так к теме, — со вздохом молвила она. — Скажите, Дойч, вы человек религиозный?
— Ни в малейшей степени.
— Хорошо. Вам будет легче, ибо неверие поддержит вас. Не исключаю, что вы даже не поймете сказанного мной или не захотите понять. Для вас это прозвучит как шутка… Только учтите: к веселью я не расположена.
— Я тоже.
Пламя свечей вдруг всколыхнулось, хотя воздух был неподвижен, как в могильном склепе. Под сердцем у меня заледенело, на висках проступила холодная испарина.
С чего бы?.. — мелькнула мысль. Страх и даже легкое опасение не коснулись меня, но я внезапно осознал ту пропасть в четыреста лет, что разделяла нас с графиней. Эта бездна была глубока и темна, но под ней таились другие пропасти, истекшие жизни тысяч и тысяч упырей, что уходили в прошлое — возможно, до слуги Гильгамеша, вампирического прародителя. В сравнении с этим провалом четыре века были сущим пустяком.
— Вам знакомо учение о Судном дне? — спросила графиня. — Это очень древний элемент практически всех религий. Когда-нибудь прервется цепь времен, мертвецы восстанут из могил, и их, вместе с живыми, будут судить боги или некий верховный бог… Всех и каждого! И будут назначены грешникам кара и мука, а достойным — рай и вечное блаженство.
Она говорила, а я смотрел в ее лицо, озаренное свечами. Их пламя сделалось сильным и мощным, будто не свечи то были, а огненные факелы. Но комната по-прежнему тонула в полумраке; свет падал только на Эльжбету Батори, и в ее глазах читалось торжество. О чем она толкует?.. — подумал я. Божий суд, грешники, праведники… Что за ерунда! Что за…
Отдаленный раскат грома. Тьма сгустилась, и только лицо графини, прекрасное и страшное, маячило перед моими глазами. Ее карминовые губы шевелились.
— Тайна, Великая Тайна… Вы хотели узнать ее, Дойч?.. вы и те, кто вас прислал?.. Так слушайте! Слушайте и знайте, что не случится в грядущем Страшного суда, не будет вам ни воздаяния, ни прощения, ни кары, ни блаженства. Судный день уже миновал, Страшный суд свершился в прошлом, и вы осуждены. Все! Все до единого! Осуждены и отданы нам во власть! Нам и вашей собственной злобе!
Рокот грома стих, пламя свечей опало. Я вытер пот со лба.
— Чушь! — Мой голос был хриплым. — Чушь, вранье, нелепый вымысел! Если б и произошло такое, разве мы забыли бы?.. Вселенское судилище, трупы встают из могил, бог, в силе и славе своей, спускается на Землю, и все это видят… миллиарды живых, десятки миллиардов мертвых… Куда они, кстати, делись, эти воскрешенные покойники?
— Суд был давно, — промолвила графиня. — Когда, никому не ведомо, но вряд ли в ту эпоху мир населяли миллиарды. Мертвецы остались мертвецами, живые — живыми, но лишенными памяти о случившемся. Это часть наказания, Забойщик.
Лицо Эльжбеты Батори казалось уставшим и поблекшим, словно изреченная Тайна выпила из нее энергию. Мрак в комнате рассеялся. В моем бокале, полном красного вина, играли огненные сполохи.
— Вижу, Дойч, вы мне не верите. Но верить вам не надо, вы должны лишь передать услышанное — тем, кто нанял вас. И еще скажите вот что… — Графиня на мгновение задумалась. — Скажите им: разве могли бы вы, людишки, творить те мерзости и пакости, которым нет числа, если бы не было правды в моих словах? Вы ненавидите нас, зовете монстрами, проклятым племенем Нергала… Но сами вы кто? Вспомните кровавые бунты, войны, революции, террор, уничтожение инакомыслящих, гибель целых народов, вспомните о том, что случилось недавно, о лагерях в вашей собственной стране, о бомбе, сброшенной на Хиросиму, и о печах Майданека… Вы сами перебили миллионы, десятки миллионов! Столько, сколько нам не съесть за сотни тысяч лет! И знаете что, Дойч… — она понизила голос до шепота, — я думаю, для кого-то из ваших Тайна тайной не была… Борджа признался, что открыл ее отцу, но я уверена, что и другие знали. Немногие, два или три десятка, но этого хватило. Они знали и ничего не боялись… знали, что живут в эпоху после Судного дня, что все вы прокляты… В двадцатом веке знали как минимум двое… вы вспомните их имена… вспомните и ужаснитесь…
— Хватит! — Я ли это выкрикнул или боль, терзавшая меня? — Хватит!
Я мог ее убить, но теперь это стало бы не воздаянием за Колю Вырия, а низкой местью человека, которому сказали правду.
Очень неприятную и гадкую, но — правду! Может, Судный день и был фантазией, но остальное она не придумала — что было, то было! И потому я оставил свой «шеффилд» в кобуре, а катану — в ножнах. Я просто поднялся и вышел вон. Смех графини Батори преследовал меня.
Вокруг отеля раскинулся парк. Ели и березы, сосны и дубы, ивы и осины, дорожки, петляющие среди деревьев, пышный цветник с пионами и розами… После темной комнаты солнечный свет был особенно ярок, утренний воздух — прохладен и свеж, и пахло здесь чудесно, землей, и зеленью, и острым хвойным ароматом. Я шел к своей машине, глядел на эту благодать и думал: мир прекрасен! Мог ли бог, если он существует, пренебречь всей этой красотой? Или он лишь от нас отступился, от недостойных тварей? Мы ведь не изменились с той поры, когда случилось это пресловутое судилище, мы все так же жадны и жестоки, и слишком мало в нас любви. Пожалуй, мы стали еще хуже, ибо теперь богаты знанием, что позволяет вершить такие непотребства, какие не снились римским цезарям, испанской инквизиции и торговцам черными рабами.
