— Прямо сейчас? — спросил Духарев.
— Немедля.
— Еду, — коротко ответил Духарев.
Глава пятьдесят вторая
«Я ЕМУ ГОВОРИЛ…»
— Я говорил ему, — рассказывал Асмуд. — Напомнил твои слова, Серегей. Но он только посмеялся: вот мы в Искоростене. И кто нам посмеет помещать? Князя их, Мала, в поруб посадил. Велел дружинникам ходить по дворам, вытрясать из ларей, а кто противиться станет — бить. Много собрали. Вы видели, что я привез. А ему все мало было. Говорит: надо дочиста подобрать, чтоб тебе, Свенельд, не досталось. А Скарпи его еще подзуживал. Я говорю: довольно! Беда будет! А он: ты уж говорил, Асмуд, что нам у древлян беда будет! А у нас полны возы. Вот поеду, еще такой беды наберу. А ты в Киев езжай, Свенельду, князю древлянскому и уличскому, от Мала?князя, из поруба, привет передай!
И поехали.
А на другой день догнал нас вестник. Говорит: как мы уехали, городские Мала из поруба выпустили. И вышел Мал навстречу князю: уходи, говорит. Вымел уж все подчистую!
Игорь велел: опять его в поруб, но свои за Мала вступились, навалились кучей. Дружину — кого побили, кого повязали. Князя нашего тож. Спросили Мала: что делать? А тот и говорит: коли повадился волк к овцам, так не успокоится, пока всех не перережет. Так и этот. Если не убьем его, всех нас погубит.
И убили.
Асмуд вздохнул. Выглядел он неважно. Словно враз постарел лет на десять.
— Не убивайся ты, — сказала ему Ольга. — Судьбу не обойти. У мужа моего с древлянами с самого начала неладно было. Едва иняжить стал — они уже в сторону от Киева тянули. Потому их под Свенельда и отдал. Вольно ему было со смертью играть! Не мальчик. Седьмой десяток разменял. Что делать будем, бояре?
— Я им покажу, как княжью кровь проливать! — скрипнул зубами Асмуд. — Только вели: завтра ж возьму дружину и древлян этих…
— Погоди! — остановил его Свенельд. — Побить древлян — можно. Но торопиться — не следует.
— А чего ждать? Пока дружина разбежится?
— Пусть бегут, — спокойно ответил Свенельд. — Такие, кто бежит, когда бедой запахло, нам ни к чему.
— Кому это — нам? — сразу ощетинился Асмуд.
— Мне, — сказала Ольга. — И сыну моему, Святославу, которому ты — кормилец названый.
— Искоростень — град крепкий, — сказал Свенельд. — Под его стенами многих положим. Нехорошо это. Подождем. Вызнаем про планы их, что сможем. А древлян я знаю. Им страх праздно сидеть не даст. Они еще себя покажут: высунут свой лисий нос… А тут и мы!
— А ты, Серегей, что скажешь? — княгиня поглядела на Духарева. — Что скажешь, ведун?
Нет, мало она похожа на вдову, только что потерявшую любимого мужа.
— Скажу, что полюдье для народа вообще не очень хорошо, — заметил Духарев. — Лучше, когда каждый знает, сколько с него причитается, и уверен, что лишнего не возьмут. Хочется ли человеку наживать добро, если все равно отнимут.
— Я беру то, что требуется, — возразил Свенельд. — Мне лишнего не надо.
— Скажи это древлянам, — ответил Серега. — Ты взял, Игорь взял, и еще раз взял бы, если бы смог.
— Раз взял, значит, было что брать! — проворчал Свенельд.
— А если отдавать нечего? Что тогда остается? Убивать?
— Ты что же, за древлян вздумал заступаться? — с угрозой произнес Асмуд.
— Не о древлянах речь, — возразил Духарев.
— Не о древлянах речь, — возразил Духарев. — Речь о Правде. Скажи мне, светлая княгиня, ты на своих землях тоже берешь сколько удастся?
— Вижу, к чему ты клонишь, — сказала Ольга. — Слова твои — верные, но я ведь не о том тебя спрашивала. Идти ли нам на древлян немедля или выждать, как говорит Свенельд?
— Да, — сказал Духарев. — Воевода прав. — И, уже чувствуя, как снисходит на него божественная ясность, произнес четко: — Древляне себя покажут, княгиня. Да так, что даже ты удивишься!
Когда, вместе с Асмудом, — Свенельд остался в Вышгороде — возвращались в Киев, Асмуд сказал строго:
— Ты, Серегей, много больно о Правде печешься да о племенах всяких. Ты теперь не кривич, не варяг — ты теперь во перву голову стал — рус. И не забывай об этом.
— Да вообще?то я им родился, — пробормотал Духарев.
— Что ты сказал? — не расслышал боярин.
— Да это я так, себе. Все верно, Асмуд. Я не забуду.
Глава пятьдесят третья
ШУЙЦА[1]ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ
Внизу, на торгу, шумели. Гора притихла. Киев ждал, как поступит княгиня. Болтали всякое. Слухи расползались по киевской земле и дальше. «Убийство князя так или иначе задевало всех. В воздухе висела угроза. В народе по Игорю не плакали. Но все равно боялись перемен, боялись усобицы, степняков, ромеев… Земля без князя казалась голой. Дружина Игоря затворилась в Детинце, точила мечи. Их тоже не любили. Подымется вече, вспомнит старые обиды… И задавит славных витязей, навалясь по сто на одного. Нехорошо было в Киеве. Потому что никто ничего толком не знал. Кроме самой княгини, сидевшей в своем городке Вышгороде, и больших бояр Асмуда и Свенельда. Да свежеиспеченного сотника Сереги Духарева.
Древляне объявились сами. Как и предполагалось.
На Серегин двор прибежал посыл: древлянская лодья пристала у Боричева. Свенельд зовет.
Духарев медлить не стал: велел седлать коней, кликнул с собой пару гридней: для почета, не для охраны. В Киеве сотника Серегея знали и даже, можно сказать, любили. Как всякого героя, о котором «официально» объявлено: Герой! Благо, и внешность у Духарева — подходящая: рост саженный, плечищи — на двоих хватит, зубы ровные, на губах улыбка играет. Все правильно. Герой — он должен быть счастливым, иначе какой из него образец для подражания?
Серега и был счастливым, какие могут быть сомнения?
Бережно обнял жену, поцеловал нежно:
— Люблю тебя, маленькая! Сбежал с крыльца, легко вспрыгнул на тонконогого вороного жеребца…
— Господин! Артак.
— Господин! Будь осторожнее! Берегись! Серега только усмехнулся, тронул варяжские светлые усы.
— Пусть враги мои берегутся! — отозвался весело.
Гридни тоже заухмылялись, расправили плечи: как верно сотник сказал.
— Господин! — парс ухватился за стремя. — Послушай меня! Я вижу!
Духарев согнал с лица улыбку, глянул сверху в темные блестящие глаза парса…
— Верю, — произнес он негромко. — Что?
— Не знаю, — тоже вполголоса проговорил Артак. — Зло тебя ищет. Я чую недоброе…
Серега покосился на Сладу: жена все слышала — и тень страха легла на ее милое лицо.
— Я не боюсь зла, — четко произнес Сергей. — Но для тебя…
Через четверть часа он снова был в седле. Но на этот раз под ним был не легконогий вороной, а верный Пепел, а на плечах не ромейский бархат, а надежная сталь. Жарковато нынче в шлеме да в подкольчужнике, но можно потерпеть. Ради того, чтобы жена, ждущая его ребенка, не волновалась. А кто посмеет сказать, что Серега Духарев боится.
.. Пусть скажет — а мы повеселимся.
Челядинцы отворили ворота, и сотник Серегей, сопровождаемый полным десятком дружинников, выехал на мощеную прямую улицу. По левую руку от сотника — Понятко. Цепкий взгляд, под рукой, в притороченном к седлу саадаке — хузарский лук с натянутой тетивой и тут же — разноцветные оперенья стрел. Звонкий тяжкий топот подков по мостовой, блеск солнца на гладкой стали. Походный строй, попарно, стремя в стремя, идеальная выучка, что у коней, что у всадников. Для стороннего наблюдателя — красота. Для того, кто понимает, предупреждение: «Даже и не думай! Сунешься — умрешь!»
