Приползут недобитые ромеи из тайного посольства к кесарю, доложат, что побили их степняки и дань, что русам да пацинакам причиталась, забрали.
А большому хану Куркурэ он сам пожалуется, дескать, забрали хузары наше золото! И пусть храбрый хан от обиды наедет на хузар! Пусть задерутся — а Киев тем временем еще кусочек сурожского берега под себя возьмет. И ромеи пусть с печенегами решают, кто дань схитил. А русы что? Русам обещано? Обещано. Значит, собери снова — и отдай. А не то придут и сами возьмут!
От этих приятных мыслей всадник пришел в хорошее настроение и произнес уже не так мрачно:
— Передай Скарпи, я иду к тракту. А он пусть ищет. Не найдет — головой ответит за потерянное богатство. Отправляйся!
Гридню подали свежих коней, и он ускакал. Ничего! Скарпи найдет! Он золота не упустит, не та порода. Такое богатство! Да и делить ее придется только с малой дружиной. А Волку вообще шиш! — Он злорадно ухмыльнулся, вспомнив, сколько пришлось отдать печенегам из прошлогоднего ромейского выкупа.
Ухмыльнулся и тут же помрачнел, вспомнив, и эта дань ромейская пока что не у него в руках, а неизвестно где. А как хорошо все было задумано! Да и сделано хорошо. Кто ж знал, что у диких хузар достанет ума, чтобы угадать, какую судьбу им назначили русы?
Глава десятая
СОЛЯНОЙ ТРАКТ
Утром варяги свершили погребальный обряд: перерезали глотки пленникам, подожгли плоты и оттолкнули от берега. Рассвет — хорошее время для такого дела: умершие не собьются с дороги, притянет их не луна синяя, а Хорс?Солнышко.
Рассвет — хорошее время для такого дела: умершие не собьются с дороги, притянет их не луна синяя, а Хорс?Солнышко.
Бледный, почти невидимый огонь, серый прозрачный дым… Некоторые видели, как на призрачных крылатых конях улетают в Ирий души героев.
Духарев призраков не видел, да и не высматривал особо. Не до того. Мучило Серегу дурное предчувствие. Нервность нездоровая. Когда за каждой полынной метелкой мерещится соглядатай, а за каждым пригорком — вражья конница. И еще в спину как будто кто?то пялится: так и хочется оглянуться. А ведь это не чащоба — степь. Простор от горизонта до горизонта. А давит так, словно в каменном мешке сидишь. Хотелось рвануть галопом: бежать, бежать, пока не поздно…
Но ехали они теперь медленно. Из раненых только Мисюрок смог сесть на коня. Остальным пришлось мастерить носилки — кожаные гамаки на жердях, уложенных на лошадиные спины. Кони с таким грузом могли идти только шагом.
Подобранный Серегой чужак за ночь отлежался, встал. Духарев распорядился выдать ему лошадь и трофейную печенежскую одежку. Оружия не давать. Мало что у чужака на уме?
Одежку чужак сразу надевать не стал: выполоскал в речке. И сам умылся. Чистоплотный. От завтрака отказался, немедленно вызвав подозрение Устаха. У многих народов так: с врагом вместе не едят. А с кем поел — того убивать нельзя. Боги не одобрят. Велено было Шуйке за чужаком приглядывать. И если что — не церемониться. Чужак, впрочем, повода для подозрений больше не давал. Тащился в хвосте, дремал, уронив поводья. Надо бы его потрясти: кто, откуда, как попал в плен? Принцип «враг твоего врага — твой друг» в степи не срабатывал. Тут все — против всех. И только твой клинок — за тебя.
Километров через двадцать речушка свернула к северу, варяги перешли ее вброд, и опять потянулся. однообразный степной пейзаж: пологие холмы, прикрытые травами.
Миновали стадо могучих степных туров. Длиннорогие быки с горбатыми холками подняли головы и проводили всадников недоверчивыми взглядами.
— Э?эх! — громко вздохнул Понятко. — Какая охота!
Духарев слыхал, что степные туры еще сильней лесных, чью мощь он уже испробовал на собственных ребрах, но за все это время ему так ни разу и не пришлось поохотиться на степных быков.
— Ай да сокол молодой
Над горой летал.
Ай да белу лебедицу
Молодой искал.
Стал он с горки да на горушку
Перелетывать,
Да звал лебедушку?красуню
В муравушке поиграть…
— затянул Понятко. У парня был звонкий и ясный голос. Ежели так случится, что в бою покалечат, может, гусляром станет. Певун с таким голосом на княжьем пиру — желанный гость. Тем более варяг.
Солнце припекало, снизу поднимался густой запах трав. Не зря поляне этот месяц травнем зовут.
Варяги?северяне поснимали доспехи и стеганые подкольчужники, оставшись кто в белой льняной рубахе, кто вообще без ничего. Рассудили: ежели что — дозорные упредят. Машег (Рахуг был в передовом дозоре) поглядел на разоблачившихся с усмешкой, процедил что?то обидное. Для него градусов тридцать — это еще не жара, а так, тепленько.
Духарев тоже броню снимать не стал. С одной стороны, пример выдержки для подчиненных, с другой — все то же неясное беспокойство.
Ехал, слушал, как весельчак Понятко беседует с Машегом. О женщинах. Вернее, о том, как это печально, когда их нет. И чем их, в принципе, можно заменить. Вот те же печенеги, к примеру, они вместо баб…
Понятко, у которого всегда имелась наготове соответствующая история, рассказал, как его дальний родич был в полоне у печенегов?гилеев. Вот позвал однажды родича хан и сказал, что у его, хана, наложницы родился сын. И у сына того глаза сини. А сини глаза во всей округе только у Поняткова родича. Посему, выходит, согрешил славянин с хановой наложницей, и за то выходит ему, славянину, наказание: бить сильно, а мужские достоинства отрезать напрочь.
Родич Понятки, естественно, огорчился и задумался. А подумав, сообразил и сказал вот что: не у тебя ли, хан, в табуне родился недавно жеребенок с черной гривой?
— Было дело, — согласился хан.
— А ведь у кобыл твоих и жеребцов, у всех гривы желтые да сивые! — показал удивление родич. — Как же так?
Хан подумал немного, погладил черную бородку и молвил:
— Добро. О сыне моем боле говорить не будем. Но и ты гляди: о жеребенке никому ни слова!
Машег посмеялся вежливо, а потом сказал, что у них похожую байку рассказывают про славянского тиуна и ромея. Только там не кобыла, а коза была.
Внезапно один из дозорных, достигнув очередного взгорка, резво повернул назад. Воины встрепенулись было, но увидели, что дозорный, это был Сирка Чекан из Устахова десятка, машет пустыми руками: опасности нет.
— Ну что? — спросил Устах, когда дозорный подлетел к нему и осадил потного жеребца.
Сирка Чекан, рыжий, весь в веснушках, прибился прошлой весной. Никто в дружине его не знал, но кто и откуда — не спрашивали. Видно, что варяг, видно, что жизнью бит. Бит, да не сломан, так что к делу годится.
— Ну что?
— Дорога там, — шепелявя из?за дефицита передних зубов, сообщил дозорный.
— Соляной тракт, — сказал Машег, подъезжая к старшим.
— Куда ведет?
— К Сурожу.
— К городу?
Хузарин мотнул головой.
— К лиману, к варницам. Но к городу отвороток есть. Городок старинный, небольшой.
— Чей он? Как называется? — спросил Духарев.
— Называется Таган. По?нашему. Раньше наш городок был.
— А теперь?
— А теперь — не знаю. Его хакан Олег под себя взял, и с нами договорился, чтоб соль брать по малой цене, сколько надо. А кому сейчас дань платят — не знаю. Придем — спросим.
— А печенеги там есть, как думаешь?
— Может, и есть, — ответил Машег. — Это не беда. В Саркеле тоже печенеги есть. Наемные. И угры.
