Конечно, нельзя сказать, чтобы только что разгравшаяся в покоях Метробиуса сцена представляла собою такое уж сокровище, — но Альбин также знал, что не ошибся: она была подлинной.
Он не успел довести до конца эту не вполне связную мысль, потому что дверь снова отворилась, и показалась спина Гнея Корнелия, который вытащил в коридор бесчувственное тело Секста, где и бросил его на полу. Затем он выпрямился и встретился взглядом с патрицием Антонином.
— Идемте, — проговорил Сулла устало.
И не оглядываясь быстро зашагал по коридору. Альбин заковылял следом, то и дело спотыкаясь. Как неудобно, оказывается, ходить со скованными руками! Внезапно Сулла остановился, провел пальцем по совершенно пустой стене, и там тотчас образовалась дверь.
— Идемте, — еще раз сказал Сулла.
Комната оказалась маленькой, плохо освещенной и неприятной. Вместо ложа или кровати стоял обтянутый старым гобеленом топчан. Сулла кивнул Альбину на засаленное сиденье:
— Отдыхайте.
Альбин, вместо того, чтобы подчиниться и сесть, приблизился к Сулле и, едва не касаясь зубами его зубов, процедил:
— Что все это значит, а?
— Потом, — так же оскаленно ответил Сулла. — Да сядьте же!
И надавил на невидимую кнопку возле двери.
Поначалу ничего не происходило. Альбин пожал плечами и все-таки опустился на топчан. У него сильно кружилась голова.
И вот — сразу, казалось, отовсюду и везде — затопали крошечные ножки. Коридор и комнаты заполнились маленькими прислужниками. Сулла, странно чмокая, отдавал им приказы на их языке. Они быстро-быстро кивали и, едва дослушав, разбегались. Несколько их вскоре вернулись и принялись исполнять вокруг Альбина сложный балет. Один помахивал перед его носом тряпкой, вымоченной в вонючем растворе, от которого у Альбина заслезились и выпучились глаза. «Это чтобы привести вас в чувство, дорогой Антонин», — пояснил Сулла, криво усмехаясь. Другой снимал кандалы, стремительно вставляя ключики в крошечные отверстия, — чтобы отпереть хитрые замочки, потребовалось шесть ключиков. Третий промывал ветошкой порезанные руки Антонина; четвертый и пятый держали по тазу с теплой водой, а еще один готовился наложить повязки, и бинтовальные ленты извивались в его пальчиках, точно живые змеи, словно предкушали, как напьются крови.
Сулла наблюдал за происходящим, упав на неудобный табурет, который выглядел так, что единственная ассоциация, возникающая при виде этой мебели, была словом «заноза». Лицо Гнея Корнелия посерело и покрылось крупными каплями пота; у него поднималась температура.
Наконец повязки были туго намотаны, боль попритихла, и Альбин внезапно ощутил голод и лютую жажду. Он грубо сказал об этом Сулле. Маленькие прислужники все разом повернулись и уставились на Гнея Корнелия. Тот вяло махнул им, и они умчались, чтобы почти сразу вернуться с кувшином вина и большим, очень черствым батоном.
— Ну так вы скажете мне наконец, в чем дело? — заговорил Альбин, разгрызая батон.
Сулла некоторое время, не отвечая, смотрел, как ест патриций. Потом, очнувшись от задумчивости, встрепенулся.
— А? Да нет, все крайне просто. Дорогой Антонин, наш господин Метробиус не выносит вида патрицианской крови…
Альбин поперхнулся и поскорее схватился за кувшин.
— Вы шутите? — спросил он между глотками.
— Я похож на шутника? — Сулла вздохнул. — С этим болваном Секстом теперь покончено — и то хлеб. Хотя без масла. Ха-ха, это такое образное выражение. Терпеть не могу хлеб с маслом. — Он еще раз вздохнул. — Нет уж, какие тут «ха-ха». Ах, Антонин, Антонин…
— Но как он может не выносить вида крови, этот ваш разлюбезный Метробиус, если все эти годы он убивал, расчленял, ставил опыты на живых мутантах? — продолжал недоумевать Альбин.
— Наш создатель с каждым веком все менее и менее является естественным организмом, — сказал Сулла. — Все имеет свою цену. Бессмертие — тоже. Я думаю, — тут он заговорил еле слышно, — что ценой бессмертия плоти является бессмертие души.
Альбин прикусил губу.
— Не понимаю, — сказал он наконец после долгой паузы, — как может какой-то клон, синтетическая имитация жизни, рассуждать о таких предметах, как бессмертие души.
— У меня ее нет, но я, тем не менее, хорошо знаю, что это такое, — сказал Гней Корнелий Сулла. — У вас, например, нет крыльев, но вы же знаете, как летают живые существа, у которых они есть!
— Справедливо, — пробормотал Альбин. — Вы совершенно сбили меня с толку.
Сулла мертво улыбнулся, показав острые клычки и по-собачьи сморщив нос.
— Чрезвычайно важно склонить вас к добровольному сотрудничеству, — продолжал Сулла. — Я хотел бы, чтобы вы осознавали всю важность этого. Ваше согласие избавит Метробиуса от страданий, вызванных необходимостью соприкасаться с вашей кровью; вас же…
Он замолчал.
— А меня? — спросил Альбин спокойно.
Сулла встретился с ним глазами.
— А вас это избавит от смерти.
Альбин допил вино, поставил кувшин на пол.
— В чем должно выразиться мое добровольное сотрудничество?
— А вы согласны? — уточнил Сулла.
— Я должен подумать.
Неожиданно Гней Корнелий разъярился. В нем словно взорвался зажигательный снаряд. Альбин физически ощутил, как бешеный гнев, переполнявший клона, полыхнул ядовитым пламенем, — это пламя могло бы опалить брови и ресницы Альбина, если бы он находился чуть ближе.
— Вы подумаете? — зашипел Сулла. — Вам предлагают жизнь, а вы подумаете? Вы сможете, ничем не рискуя, дать жизнь сотням существ, которые благодаря вам не будут обречены на раннюю смерть, — в силу большего генетического совершенства… а вы подумаете?
Альбин потер лицо забинтованной рукой, стараясь смахнуть обаяние Суллы, как паутину.
— Знаете, Гней Корнелий, — сказал он наконец, — полагаю, мне понятны ваши чувства. Я готов отнестись к ним уважительно. Но постарайтесь, в свою очередь, вы понять меня. Для патриция есть вещи гораздо более важные, чем жизнь.
Я готов отнестись к ним уважительно. Но постарайтесь, в свою очередь, вы понять меня. Для патриция есть вещи гораздо более важные, чем жизнь.
— Вот это-то и ужасно, — бормотнул Сулла. — И я никак этого не понимаю.
* * *
Ранним утром, на пятый день от начала пленения Альбина Антонина из Болоньи, по Арденнскому лесу двигались навстречу карликам с Линкестом боевики братства летальных мутантов во имя прокаженных королей. За несколько часов до того момента, когда их столкновение стало неизбежным, отряд боевиков остановился, дабы произвести некую подготовку, бывшую частью хитроумного плана.
Услышав об очередном привале, Тэкла не стала возражать, торопить, напоминать о бедственном положении Антонина. Нет, она послушно опустилась на землю и стала смотреть, что будут делать братья. А они действовали слаженно, ловко, без признаков поспешности, но и не мешкая — по-настоящему красиво. Тэкла наблюдала, отдыхала, думала сразу о нескольких вещах — об Альбине, о разной еде, о прокаженных королях, о сестре Бригите, о диковинках, которые увидела за последние дни.
Тем временем орденские братья выгрузили из одного походного мешка небольшой ящичек и бережно поставили его на траву. Ящичек имел форму древнего храма, какие возводили на земле Ромарики в стародавние времена, посвящая их разным древним богам, — например, Йовису или Марту. У маленького храмика все было сделано из дощечек, но выглядело как настоящее: треугольничек фронтона, по шесть пар колонн с каннелюрами, ступенечки и закрытые ворота с медными украшениями в виде восьмилепестковых цветков. Колонны были выкрашены темно-красной краской, ступени и фронтон — синей, а крыша — позолочена. Сбоку, в «фундаменте», находились ящички — для хранения, например, табличек с важными письмами или драгоценностей; с другой стороны помещался рычажок, которым можно было привести в действие маленький скрытый механизм.
