— Посмотри на себя! — в сердцах восклицал оруженосец, смутно надеясь встряхнуть Линкеста и вернуть его к реальности. Борода карлика тряслась при этом так, что, казалось, вот-вот отклеится от лица. — Как тебе не совестно, Линкест! Молодой, здоровый человек! Мужчина! Никакой от тебя пользы! Ни помощи, ни поддержки — сидишь и точишь слезу, как старая дева!
При этих жестоких словах Линкест пошире раскрыл рот — карлик только диву давался, каким огромным этот рот оказался, — и безмолвно взвыл от горя. Слезы, каждая размером с райское яблочко, так и посыпались из его неподвижных, ставших стеклянистыми глаз.
Карлик досадливо махнул коротенькой волосатой рукой.
— Ну тебя… Только ради патрона тебя терпим… Ешь давай, понял? Не то — во! — И он показал Линкесту кулак.
И тут в его сознание опять ворвались братья.
И тут в его сознание опять ворвались братья.
— Патрона повели к главному!
— Мы слыхали, как он свистит в коридоре!
— Только что!
— Заковали!
— Повели коридорами!
— А нам еду принесли! Готовят — дрянь!
Свободные близнецы спросили у пленников:
— Как настроение патрона?
— Свистел уныло, — предположил один.
Другой возразил:
— Бодро. Как собаке!
И опять поднялось:
— Свистел как обычно!
— Свистел как бы в задумчивости!
— Чуть не плача!
— Гневно!
— Огорченно!
— По-моему, они заковали его в цепи!
— Ясно, — сказали вольные оруженосцы. — Ладно, мы пока будем завтракать. У нас перепелка в грибах и с корнем тигрового камыша.
— А у нас вареная говядина, — донеслось из плена, — только жесткая и недосоленая.
* * *
Метробиус действительно велел этим утром доставить к нему захваченного патриция — для первого санитарного осмотра и нового разговора. За Альбином пришел другой Сулла — Секст. Этот был ощутимо новее вчерашнего Гнея Корнелия и обладал отвратительной привычкой за все хвататься руками. Пока Альбин, насколько позволяло его положение, приводил себя в порядок, Секст Корнелий перетрогал все голографические картинки, оставив везде отпечатки липких от пота пальцев. Затем набежали гурьбой прислужники — крошечные подобия Сулл. Они захлопотали, заковывая руки Альбина в тесные кандалы и защелкивая автоматические замочки. Альбин не мог даже толком разглядеть, сколько их суетилось вокруг, — крошки непрерывно менялись местами, подпрыгивали, мельтешили и при этом все время чирикали на своем невнятном наречии. Потом они мгновенно исчезли, а Альбин следом за Секстом Корнелием вышел в коридор и побрел по коврам и лестницам, то поднимаясь на десяток ступенек, то опять спускаясь, то заворачивая за угол. Изредка как будто тянуло сквозняком, хотя никаких видимых дверей или окон по пути не встречалось.
И вот перед ними дверь с большим стеклянным витражом. Внутри помещения горел свет, так что витраж был хорошо освещен, и Альбин имел сомнительное удовольствие разглядеть изображенную не без искусства стеклянную сцену: обнаженный мужчина, обвитый стеблями какого-то длинного колючего растения с узкими редкими листьями, целует в губы отрубленную голову отрока. Глаза отрока, вытаращенные, глядят прямо в лицо мужчины. Из обрубка шеи струями льется кровь и свисают две жилки. Свободной рукой мужчина сжимает свой детородный орган. Но наиболее мерзким показался Альбину в этой картине похотливый изгиб напряженной спины сластолюбца. При виде этого изгиба, не долго думая, патриций размахнулся и скованными руками нанес сильным удар по витражу. Стекло лопнуло сразу в нескольких местах, вместо головы целующего мужчины образовалась дыра, сквозь коротую хлынул ничем не замутненный свет лампы. Боль взрезала руки Альбина и, сперва яркая и чистая, вскорости отупела и принялась нудно пилить кулаки и запястья.
— Ах, ты… — зашипел Секст.
Альбин стоял так, что свет падал ему на лицо, полузакрыв глаза, — сживался с болью. Секст подтолкнул его в спину своим отвратительным мягоньким прикосновением.
Секст подтолкнул его в спину своим отвратительным мягоньким прикосновением. Дверь, роняя шаткие осколки, отворилась, и взору открылась туша Метробиуса.
Расположив телеса причудливыми жировыми складками, он возлежал среди подушек и валиков, а перед ним стоял кальян в виде сидящего на корточках сатира. Время от времени бывший рядом Гней Корнелий вкладывал удлиненный чубук в ротовое отверстие мутанта, и тогда в недрах утробы раздавалось тихое ворчание, а сатир принимался испускать звонкое булькание, словно вел со своим повелителем разговор.
— Согласно учению о стихиях, — молвил Метробиус, покачиваясь, — прекрасные воздушные духи сильфиды ведают газами живых организмов…
Сулла негромко, неискренне засмеялся. Эта мысль навещала причудливый ум Метробиуса всякий раз, когда тому доводилось, прикладываясь к кальяну, одновременно избавляться от излишнего воздуха, скапливающегося в теле.
Звон разбитого стекла и появление другого Суллы с пленником отвлекли их от разговора. Метробиус заметно оживился. Посасывая губами мундштук, он заговорил колыхающимся чревом:
— А вот и наш драгоценный патриций…
И тут он заметил окровавленные руки Альбина, скованные, сжатые, надвигающиеся прямо на него. Ничего, кроме этих рук, представших ему в виде огромного кулака, Метробиус больше не видел. Он выронил из слабеньких губок мундштук и тихо, плачуще завизжал. Тяжелые сизые складки наползли на его глаза, утопив их.
Одним гибким прыжком Гней Корнелий очутился возле Альбина и Секста. Теперь, когда оба клона стояли друг против друга, тяжело дыша и сверкая выпученными, белыми от бешенства глазами, Альбин вдруг подумал, что они совершенно разные. Их нельзя было принять даже за братьев, разве что за двоюродных. Или, что еще вернее, за дядю и племянника.
Секст растерялся и разозлился — вздернул верхнюю губу, набрал в грудь воздуха побольше. Гней сделался каменным, с застывшим отвращением в каждой черте правильного лица. И только в последний миг перед тем, как ударить Секста кулаком в переносицу, он чуть раздул ноздри. А затем крикнул Альбину — переводя на того почти человеческий взгляд, испуганный и теплый:
— Выйди! Подожди в коридоре! Быстро!
Альбин не смог противиться этому взгляду. Он попятился, все еще опасаясь подвоха, затем торопливо огляделся по сторонам и перескочил порог комнаты. Прислонился к стене, перевел дыхание.
Во всем случившемся имелся некий смысл. Альбин обладал обостренным чутьем на истинность или ложность мгновенно распахнувшейся перед ним картины.
Ну вот, например, предположим, один патриций идет по улицам Болоньи. Просто гуляет. И случайно оказывается в проходном дворе. С двух сторон — лысые стены флигелей с окнами до небес — как будто кто-то в облаках плакал мутными квадратными слезами. Впереди — вросшая в неумытый асфальт подворотня и сбоку какая-то маленькая помоечка. И вдруг проносится выскочивший откуда-то пьяный, а за ним — жилистая баба в растерзанных одеждах, и сверху из окна орет бранное кто-то бесполый и невидимый… Вот эта сцена, как полагал Альбин, абсолютно лишена какого-либо смысла, поскольку не обладает неповторимостью — свойством всякого истинного мгновения. Миг, насыщенный подлинным бытием, не может ни повторяться, ни длиться сколь угодно долго.
И если тот же самый патриций продолжит свою прогулку по улицам Болоньи и догуляется до темноты, до часа, когда повсюду начнут зажигать свет, то сможет начать заглядывать в чужие окна. И вот там он увидит наконец те самые обрывки жизни, которые невозможно ни присвоить, ни понять — только ощутить. Это как прикосновение к святыне — мгновенный укол приобщения к таинственной полноте бытия.
Женщина с листком бумаги — письмо? счет за электричество? школьная работа ее ребенка? — рассеянно кусает яблоко… Старик ищет что-то на подоконнике, переставляя цветочные горшки… Рука в зеленом рукаве, задергивающая штору…
Вот здесь была истинная жизнь, и юношей лет четырнадцати — да и чуть позднее тоже — Альбин волновался до слез, ощущая, как эти разрозненные, до краев наполненные мгновения бережно укладываются в сокровищницу его души.
