— Пучок моторика, малыш. Им ты корректируешь физические действия. Это — раз. Пучок вербала дает возможность корректировать мышление, оперирующее отвлеченными знаковыми структурами. Это — два.
Пучок моторика — и пучок вербала. Два отражения действительности: непосредственное и опосредованное. Но есть ли третий пучок? Третья сигнальная система? Не отдельные нити, в которых легко запутаться, как рыба в сетях, не басовые струны глубин, покрытые хищным ворсом — особый, новый пучок, каким можно корректировать действия в макро-масштабе, не распыляясь на мелочи?
И если да, то какая сила пробуждает его к жизни?!
— А три? Ты говорил: куклу ведет троица…
— Тут сложнее, малыш… Условно говоря, мы, невропасты, корректируем тело и разум. А душа? Или нет, не душа — дух?
Пучок духа. Вага антиса. Ворсистые басы; третья сигнальная система. Она есть у каждого. Нищие богачи, мы — владельцы сокровища, о котором не подозреваем. Просто антисы обогнали эволюцию, родившись с развитой, функциональной троицей . На шаг впереди, Папы Лусэро и Нейрамы Саманганы — не объекты бессильного восхищения, а указатели пути.
Вторая сигнальная система является управляющей для первой. Значит, третья — управляющая для второй? Для обеих предыдущих — на новом уровне? «Горячо!» — кричит нечто, не имеющее ни языка, ни горла, ни голосовых связок, и мы уходим в волну раньше, чем разящий луч, несущийся со скоростью света, коснется хрупкого, слабого, человеческого тела…
Я — невропаст.
Как мне крикнуть недоразвитым антическим пучкам:
— Горячо!
Боль тараном ударила изнутри, сметая выставленные преграды. Пламя вырвалось наружу, в нити, ведущие к гард-легату. Наполнило их, словно вода — резиновый шланг.
— …слава и гордость Империи…
Помпилианец запнулся. Лицо его на миг исказилось, но легат справился. Да, кавалер ордена Цепи умел не только причинять, но и терпеть боль. Кроме кукольника и куклы, никто ничего не заметил.
Искусство Добряка Гишера — боль, не причиняющая реального вреда телу. Ваше Величество, моя Королева! Вам, повелительнице Вселенной, отвели скромное царство — камера для допросов, подмастерье палача. Простите нас, глупцов, за недомыслие. Мы любим забивать гвозди микроскопами и превращать лекарства в яд.
Боль, направленная в пучок моторика, терзает тело. Боль, направленная в пучок вербала, терзает мозг. Боль, направленная в пучок антиса…
Виват, Королева!
Все, что не убивает, делает нас сильнее. Без боли живет прокаженный, разлагаясь на ходу. Защитная миелиновая оболочка нерва повреждена бактериями, и несчастный не замечает травм. Здоровый организм в ответ на болевые раздражители способен производить целый ряд веществ-медиаторов, усиливая приток крови к пораженному участку, включая механизм заживления. Ваш хлыст, владычица, понуждает верноподанных к сопротивлению.
Хлестнем по третьей сигнальной?
В моем распоряжении сколько угодно боли.
Спасибо, Ваше Величество. Сегодня вы щедры, как никогда. Живительная влага так и хлещет из человека-костра, из собаки, из меня самого. Надо лишь уловить общий ритм и пустить боль по жилам. Наполнить пульсом сосуды-нити, пучки антисов, взбодрить существо, разучившееся делить себя на тело и сознание.
Работаем, маэстро! Работаем, старина Гишер!
Зря, что ли, в моей жизни были вы оба?
* * *
Семь всадников несутся по траве цвета антрацита. Искры летят из-под копыт коней, словно трава — дитя кузницы. Колючее, сверкающее облако виснет на плечах — плащи из звезд, взбитые ветром.
Две женщины — черная и белая, ночь и день, молоко и смола; защита и нападение. Двое детей — лед и пламя, расчет и верность, рыжие кудри, россыпь веснушек. Хозяин Огня — золотой вопль трубы, огонь и пепел, доблесть и предательство. Священник торопит старого мерина — усталость и надежда, и чувство вины.
Последний, седьмой — Человек-без-Сердца. Все сердце — наружу: нитями, поводьями, болью. Несутся всадники, летят, держат строй. Темное поле, дальняя дорога. А за спинами полыхает дом. Надо успеть. Поздно умничать, не время спорить — пожар. Тут не по траве, не по углю с железом — босиком по небу рванешь в галоп. Скорее, пока ждут…
Восьмой, рядом с конями, бежит крупная собака.
Восемь марионеток играют спектакль. Ведут действие, как раненого — под руки, споря с предопределенностью финала. Сами куклы, сами кукловоды; попадись под тряпичную руку драматург с режиссером — разорвут в клочья. Вехден, помпилианка, близнецы-гематры, вудуни, девица-намод, пара техноложцев — без малого вся Ойкумена собралась.
Горят декорации: торопитесь, братцы-сестрицы! Пока еще цел театр… Дым стелется по сцене. Теряется «чувство пола»: шаг за шагом, выше, над дымом, над огнем. За платформу, расположенную на уровне зрительских глаз. К тропе, зашитой ограждением, где если кому и стоять, так кукловодам, скрытым от публики.
Ничего, подвинутся, уступят местечко…
Сгусток волн и полей пронизывает космос, как игла — ткань. Шарахаются прочь звезды. Изгибаются лучи, уступая дорогу. Трещит по швам пустота. Время нелинейно, пространство чрезмерно, жизнь бесконечна: не вперед, так назад.
Главное, не забыть, что позади — горит.
А ведь так легко забыть о белковых ничтожествах, косной материи, кричащей в пламени… Кто они вам? Рудименты прошлого? Когда свобода, когда поле с черной травой, театр с декорациями, звезды с лучами — забыл, и ладно.
Согласны?
Нет? Спорите, возражаете, несетесь сломя голову…
* * *
— Входим в сектор поиска, мой сатрап!
Нейрам вздохнул. Среди всего, к чему он пока не смог, и боялся, что никогда не сможет привыкнуть, чин сатрапа был самым болезненным. По какой причине отец наложил на себя руки, он не знал. Самоубийство числилось в списке грехов, запретных вехденам. Оно стояло в одном ряду с ложью, насильственным осчастливливанием и предательством.
«Отец, ревнитель традиций — кто угодно, но только не ты…»
Несмотря на близкое родство, они держали дистанцию. Строгий Пир Саманган редко выказывал любовь к сыну. Сын почитал родителя; на людях демонстрировал уважение. Искреннее, если по чести. В последнее время редко виделись…
Нейрам вздохнул еще раз. За истекшие сутки антис успел выяснить: его представление о «последнем времени» сильно разошлось с представлением иных обитателей Ойкумены.
Его лишили возможности узнать: как часто сатрап Пир виделся со своим взрослым , скажем прямо, немолодым сыном. Может, все изменилось. Может, они встречались каждый день. Вели задушевные беседы, перемежая дела государства личными пустяками. Старший хвастался редкими растениями, младший рассказывал о странствиях в космосе, пытаясь словами передать нечеловеческие ощущения…
Ему очень хотелось, чтобы все было именно так.
Но отец умер. Не ответив на вызов, не вступив в разговор; не обрадовавшись возвращению блудного сына, воскрешению первенца. Взял и принял яд, без объяснения причин. Теперь не узнать, о чем они говорили, как часто встречались; и уж тем более не узнать, почему кей Ростем I (гнить тебе, падаль, без самокремации!), быстро выяснив по личным каналам, что лидер-антис вехденов жив, прислал ему высочайшее подтверждение передачи чина по наследству.
Сатрапы, иначе хранители областей, назначались давным-давно. Сатрапия крайне редко передавалась от отца к сыну — это разрушало державную вертикаль власти. Да, у себя в округе сатрап пользовался властью, не ограниченной ничем, кроме естественных факторов. Но вне округа он склонялся перед кеем (да воссияет свет владыки над миром!). Жест Ростема означал: рад, готов приблизить и обласкать, условия обговорим позже.
