— Ваш приятель, Борготта? — сочась ядом, поинтересовался Тумидус.
Легат с интересом наблюдал за пикантной сценой.
— Впервые его вижу! — возмутился Лючано.
— Тогда чего он от вас хотел?
— Поздоровался. Это тайный язык сидельцев с Кемчуги — «кайвана». Он мне показал: «Рад тебя видеть, брат!»
— А вы?
— А я ему ответил. Мол, здравствуй, брат.
— Хорошенькие у вас «братья», Борготта! Впрочем, я уже ничему не удивляюсь. Может, ваш новоявленный родственник хотя бы объяснит, куда мы попали?
— Будь вы внимательней, легат, вы бы и сами это поняли.
Вскипев, Тумидус развернулся к Бижану. Неминуемую драку предотвратил указующий перст вехдена. Трубач первым заметил тусклую табличку из металла, закрепленную над дверью в оранжерею.
«ДИН Южного Триалета, — значилось там. — Орбитальная пересыльная тюрьма «Шеол». Помещение № 12/2.»
— ДИН? Что такое ДИН?
— Департамент исполнения наказаний, — буркнул Лючано.
— Выходит, тюрьма во власти заключенных?
— Заключенные? «Братья», «Малый Господь», «община»… Это секта! — горячо зашептал Бижан. — Выкупили списанную орбиталку, превратили в монастырь…
Слова трубача походили на истину.
— А почему братья носят комбезы в полосочку?
— Пепел и зола! — прервал их спор возглас гитариста. — Смотрите!
Двухметровый вудун с дубинкой вознамерился пуститься в пляс. Видимо, на радостях по поводу явления «неофитов».
Видимо, на радостях по поводу явления «неофитов». Тело чернокожего странным образом подергивалось. Казалось, вшитый под кожу разрядник без перерыва бил его током. Даже если дать поправку на фантастическую пластику вудунов — все равно гигант вызывал у невольных зрителей оторопь.
Лючано вспомнил ужимки Г'Ханги, танец ученика бокора, в котором застрял чужой Лоа, общую пляску в тюрьме на Китте…
Нет, не то!
Беднягу трясло, как в эпилептическом припадке. Дубинкой он вращал с немыслимой скоростью. Оружие превратилось в размытый темный круг. Чудилось, сейчас дубинка вырвется из пальцев и улетит бешеным пропеллером, калеча собравшихся. Левая, свободная рука извивалась змеей, словно кости в ней превратились в тряпки. Ноги выделывали замысловатые коленца. Гигант взлетал на метр от пола, зависал дольше, чем положено по закону тяготения, и мягко опускался.
Ухмылка сверкала белизной сахара.
Реакция аборигенов оказалась еще удивительней, чем «пляска» вудуна. Рефаимы упали на колени и запели гимн. Вела блондинка, остальные с воодушевлением подпевали. Разобрать слова Тарталья даже не пытался. И так ясно: религиозное песнопение «во славу» — чего? кого? Радость фанатиков озаряла лица. Она пугала больше, чем поведение чернокожего.
Что здесь происходит, черт возьми?!
Внезапно гигант застыл. Руки плетьми обвисли вдоль туловища. Лицо несчастного исказила гримаса — Королева Боль пришла по его душу. Но ухмылка никуда не делась. Дикое, нечеловеческое счастье плескалось в глазах вудуна.
— Сподобился! — хрипло вскричал он, падая на колени. — Иду ввысь! О, мой Лоа! Братья! Я жду вас на небесах!
— Аллай-а! Аллай-а! — откликнулся восторженный хор.
Гигант выгнулся в судороге. На миг он расслоился, превратясь в десяток прозрачных двойников-призраков. С явной неохотой призраки вновь слились воедино. Тело вудуна осело на пол бесформенной массой. Над ней продолжало маячить счастливое лицо безумца, запрокинутое к потолку. От зрелища Лючано едва не вывернуло наизнанку. Не в силах оторвать взгляд или зажмуриться, он продолжал смотреть.
А Заля стошнило на ближайшую клумбу.
В нос шибануло озоном. Кисель, ранее бывший телом, вспыхнул ослепительным фейерверком. Треск, шипение; по ветвям, цветам, листьям заскакали веселые искры. И вдруг все кончилось. На полу лежал целехонький комбинезон арестанта, пара стоптанных кроссовок, дубинка…
Вудун исчез.
IV
Незримая тень скользнула мимо, колыхнув воздух оранжереи — и исчезла, пройдя сквозь стену. Выход пенетратора из захваченного тела. Лючано уже видел это на «Горлице». Только полковник-артиллерист сгорел сразу, без жуткой прелюдии.
Рефаимы, как ни в чем не бывало, поднимались с колен.
— Добрый знак! — возвестила блондинка. — Вы явились, и брата Айомбу забрали ангелы. Теперь он с ними, и душа его поет. Мы рады, что вы сопутствуете нам в Шеоле. Пребывайте в покое, и ангелы вознесут вас. Верьте, братья! — и воздастся по вере вашей. Кстати, вы голодны?
Последнюю фразу девушка произнесла уже без всякого пафоса.
Неофиты переглянулись. Желания спорить с религиозными фанатиками-извращенцами не возникло ни у кого. Даже легат помалкивал.
— Вы голодны? — повторила блондинка.
— Да! — выпалил Лючано.
— Тогда советую вам набраться терпения.
— Тогда советую вам набраться терпения. Время обеда настанет через два часа. А пока устраивайтесь.
Она обернулась к варвару, подпоясанному алым кушаком. Тот аж засветился от нетерпения — так ему хотелось кинуться к Тарталье.
«Бросьте меня голодным боро-оборо! — ахнул Добряк Гишер. — Это же Толстый Ува! Дружок, ты сидел с ним в Мей-Гиле. Вот уж приятная встреча…»
— Брат Ува выразил желание позаботиться о вас, — мило улыбнулась блондинка.
КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ
(от пятидесяти до одиннадцати лет тому назад)
Один и тот же человек наслаждается 6-м концертом Штеймана для фагота с оркестром, а час спустя — дегенеративным комик-шоу «Загляни под юбку». Один и тот же человек рыдает, стоя в Кремерской галерее искусств у «Скорбной Регины», а назавтра точит слезы, листая очередной том похождений межпланетной страдалицы Анны-Марии Рудивокс.
Ты подаешь нищему грошик и тратишь сотню на проститутку. Переводишь старушку через дорогу и забываешь о могиле собственной матери. Свято блюдешь диету, чтобы однажды напиться до полусмерти под бифштекс с кровью. Ссоришься с другом, миришься с врагом; путаешь одного с другим, говоришь комплименты и гадости каждому из них поочередно, и ты искренен во всех случаях.
Почему «ты»? — я.
Мы.
Мир стал бы отвратителен, будь мы устроены иначе.
Толстый Ува родился неудачником.
Если в детстве он трижды избежал котла, так его заслуги в этом не было — гримасы судьбы, и все. Первый раз Уву выкупил отец, взамен отдав соседям молочного поросенка и одеяло. Соседи, час назад укравшие ребенка прямо из колыбели, не возражали. Они любили поросятину. Опять же, глупо оспаривать право родителя самому употребить дитя в пищу. Честное воровство — одно, взаимовыгодный обмен — другое, а имущественные права, подкрепленные увесистой дубиной — третье.
На Кемчуге умели понимать друг друга.
Отца крайне своевременно зарезали горцы из союза племен «рэра», когда он собирал на склоне Тинджана травы и коренья. От приправ суп начинает хорошо пахнуть. Это знает каждый. Горцам было не жаль трав и кореньев. Отца им тоже не было жаль. Ходит тут, собирает. С дубиной. Пусть лежит, так спокойнее.
Ува стал безотцовщиной, и даже не смог поблагодарить горцев за чудесное вмешательство. Он не умел говорить. А когда научился, то разучился благодарить. Вот такие дела.
— У каждого свой страх, — бормотал дедушка Мыжи Тюмен.
Страх Толстого Увы назывался: котел.
Он бил тех, кто младше и слабее. Отбирал вареное просо, завернутое в листья банана. Валил на землю, садился сверху и плевал на затылок. Большим и сильным он старался не попадаться на глаза. От больших тянуло запахом кипящего котла. К сожалению, маленькие слишком быстро вырастали. Ува тоже рос. Он хотел сделаться Могучим Увой, а стал Толстым Увой. Тоже ничего, если сидеть на враге верхом и плевать на вражеский затылок. А вот если враг сидит на тебе, или того хуже, тащит за ногу к котлу, радуясь накопленному тобой жирку…
