Впрочем, погода постепенно улучшалась, хоть и не так быстро, как желали бы странники. На востоке Ванахейма, в предгорьях, на границе с Киммерией и Асгардом, росли сосновые леса, и там, как знал Конан, снег сошел раньше и земля уже просохла. Но здесь, на продуваемом морскими ветрами берегу, наступление лета ощущалось лишь в полдень, когда можно было снять плащи и немного погреться на солнце. Теплый период в Ванахейме был короток, как цепь мятежного раба; с одной ее стороны леденел ошейник вьюг, с другой свисали снежные кандалы. Но, сколь бы кратким не являлось это время, прибрежные ваны успевали выйти в море на своих длинных ладьях и всласть пограбить купцов из южных земель.
Хотя тянувшаяся вдоль изрезанного берега равнина и выглядела мрачной, тут попадалось немало живности. Болотистые места облюбовали северные гуси, пока еще тощие, но вполне годившиеся на вертел; нередко встречались лисы и стаи волков, промышлявших оленей. Волки Ванахейма отличались от хищников пиктских лесов — они были крупнее, и серый их мех отливал серебром. Дальше к северу обитали полярные медведи с теплой желтовато-белой шкурой; этих олени не интересовали, поскольку им хватало рыбы, гулявшей под морским льдом в любое время года. Огромные медвежьи когти и мощные лапы самым Митрой были приспособлены выцарапывать лунки во льду — а может, не Митрой, а великаном Имиром, властвовавшим в этих холодных краях. Правда, Имир являлся владыкой суровым и не любил ни людей, ни животных; более всего ему по нраву была заснеженная пустыня, над которой кружатся метели да ветры.
Но даже этот жестокий властелин Севера не мог заморозить сирюнчей, пушистых короткохвостых полузайцев-полухомяков, на которых охотились лисы и полярные совы. Зимой сирюнчи впадали в спячку в своих глубоких норах, а в середине весны вылезали на поверхность, поедая прошлогодний мох, сухую траву и червей — все, до чего могли добраться в скудной тундре. Они были неприхотливыми зверьками и достаточно любопытными, чтобы не прятаться под землю при первом же признаке опасности. Конану сирюнчи нравились — и на вид, и на вкус. Хоть мясо их нельзя было сравнить с нежной печенью оленя, оно неизмеримо превосходило волчатину. Тампоата и Зийна придерживались того же мнения.
Впрочем, иногда пикт начинал возмущаться.
— Люди, — сказал он как-то раз, — должны обитать в лесу. Настоящие люди, а не те жалкие глупцы, что селятся на бесплодных равнинах вроде этой или в каменных норах городов. Лес — обитель богов; лес подпирает небеса, красит землю, кормит и защищает… Лес — это вечная красота! Что может сравниться с его сверкающей зеленью и шелестом тысяч ветвей?
— Блеск золота и звон монет, — с усмешкой ответил Конан.
— Приятные звуки, не спорю, но в них не слышно гласа богов!
— Боги говорят с людьми по-всякому. Кром грохочет из-за туч, Сет шипит змеем, Ормазд дает знамения гулом огня, Имир, хозяин здешних мест, воет вьюгой.
Кром грохочет из-за туч, Сет шипит змеем, Ормазд дает знамения гулом огня, Имир, хозяин здешних мест, воет вьюгой. А в звоне золота и серебра слышен шепот Бела.
— Бела? Клянусь волчьими ребрами, никогда не слышал о таком! Что это за бог и в каких землях поклоняются ему?
— В Заморе, — пояснил Конан. — Белу подвластны грабители и воры, и во всем свете не сыщешь таких воровских городов, как Шадизар и Аренджун. Я жил там, я знаю.
Глаза Тампоаты удивленно округлились.
— Ты жил там и воровал? Ты, воин, унизился до воровства?
— А разве пикты не воруют? К примеру, когда отправляются в набег на Киммерию, Аквилонию или Зингару и тащат все, что плохо лежит?
— То не воровство, то грабеж, — ответил пикт. — Честное и славное занятие, — добавил он с глубоким убеждением, — подобающее воину и вождю!
— Чем же грабеж отличается от воровства?
— Воровство — когда берут незаметно и трусливо, грабеж — когда отнимают в открытом бою, полагаясь на силу и воинскую удачу. Разве можно их сравнивать?
— Берут незаметно или отнимают силой… — с насмешкой протянул Конан. — Ты думаешь, для твоей матери-киммерийки было так уж важно, украл ли ее Никатха тайком или отнял силой у родителей или мужа?
В любом случае она сделалась рабыней и породила такого олуха, как ты! Мохнатую лесную крысу, а не бесстрашного воина с гор Киммерии!
— И все же я наполовину киммериец, — оскалился Тампоата. — Оскорбляя меня, ты оскорбляешь и свое воровское племя!
— В том и дело, что наполовину… Знал бы я, какая половина твоей печени киммерийская, а какая — пиктская, давно бы отхватил клинком ненужную часть.
Молодой пикт, обладавший острым языком, не искал ответа за пазухой. Вытянув сильные руки, он задумчиво посмотрел на них и произнес:
— Знал бы я, какая рука киммерийская, а какая — пиктская, давно бы снес тебе голову. Пиктской рукой, конечно, чтобы другая не осквернилась кровью родича.
Пустые угрозы да похвальба, не более того. Они уже подружились, хоть каждый и не хотел этого показать. Тампоата, раскрыв рот, слушал рассказы Конана о похождениях на суше и на море, а киммериец проникся симпатией к недавнему врагу уже по одной той причине, что пикт был живым человеком, а не магическим истуканом вроде Идрайна. Странно, но и Зийна не дичилась нового их спутника, который временами с откровенностью варвара пялился на красивую девушку. Впрочем, то было днем; ночами Тампоата жег отдельный костер шагах в пятидесяти от ложа Конана и Зийны. Он обладал врожденным тактом и свято подчинялся пиктской заповеди: не совать носа в чужую постель. Вождь Деканаватха и мудрые друиды этого не одобряли, и нарушивший традицию отступник обычно кончал жизнь в местах, подобных Сирандолу.
Но до того, как путники устраивались спать, они долго сидели у общего костра, то перебрасываясь едким словом, то шуткой, то обмениваясь занимательными историями. Однажды, прикончив тушку жирного сирюнча, пикт произнес:
— Живот мой тоскует по настоящему мясу. Хорошо бы подстрелить оленя… Не то я, как предок наш Семитха, перегрызу кому-нибудь горло — тебе, киммериец, или твоей женщине, которая на вид гораздо вкуснее.
— Разве в твоем племени пожирают людей? — Конан удивленно воззрился на Тампоату.
— Нет, сейчас нет… Но старики говорили, что так было не всегда.
— Нет, сейчас нет… Но старики говорили, что так было не всегда. Прежде ели… в память о Семитхе и его брате Кулриксе.
Зийна, вздрогнув, прижалась к Конану, но не сказала ни слова. Ей нравились страшные истории, а то, о чем обычно толковали у вечернего костра пикт и киммериец, было страшным — таким страшным, что от рассказов этих завяли бы все цветы, засохли бы все щедрые виноградники Пуантена.
— Семитха и Кулрикс считались великими вождями, — начал Тампоата, — и правили они в те давние времена, когда наше племя обитало не на Большой Земле, а на далеких островах в Западном океане…
— Значит, до Великого Потопа? — шепнула Зийна.
— Да, до Потопа… Говорят, на тех островах было много места, много долин и лесов, и вересковых пустошей, и скал с пещерами, и деревьев, и всякого зверья, подходящего в пищу лесным людям. Только в один из дней по божьему соизволению все звери куда-то подевались, и среди пиктов начался голод. Страшный голод, от которого люди перемерли; остались лишь вожди, Семитха и Кулрикс, потому что были они лучшими из охотников и пока что ухитрялись находить пищу своим женам. А ведь каждый кормил десятерых женщин, не считая их малолетних детей!
