— Кто ты? И чего тебе надо? — Конан закинул арбалет за спину, ощупывая при том рукоять кинжала. Пожалуй, он сумел бы бросить свой стигийский нож в горло этому коротышу. Двадцать шагов — расстояние небольшое.
— Я — Никатха. Военный вождь послал меня за тобой, когда мы нашли погибших воинов.
— А что хочет от меня военный вождь? Чтобы я подарил Крому твою печень? — с ухмылкой произнес Конан.
— Я плохо сказал, — ответив ухмылкой на ухмылку, бородач развел руками. — Не простой вождь послал меня, а сам Деканаватха, вождь вождей, венчанный дубом и омелой. Тебе знакомо это имя?
Конан кивнул. Деканаватха владычествовал над всеми северными пиктами, от среднего течения Черной реки до границ Ванахейма. Среди пиктов случались междоусобицы, но предводители южных кланов опасались задевать Деканаватху и его людей; слишком грозным и удачливым казался северный вождь. Он делил свою власть лишь с Дивиатриксом, главой друидов, избранником богов Леса, Неба и Луны. Как поговаривали в Велитриуме, на пиктской границе, этот Деканаватха был великим воителем, а Дивиатрикс — великим колдуном, и пока они поддерживали друг друга и жили в полном согласии, их народ процветал. Процветал, разумеется, на свой пиктский манер: мяса и шкур было вдоволь, а все остальное добывалось рядом, в богатой Аквилонии или в Зингаре.
Пикт пошевелился.
— Я хочу говорить с тобой, Конан-киммериец. Так повелели Деканаватха и мудрые друиды.
— Ты знаешь меня?
— Я слышал о тебе, — Никатха пожал плечами.
— Вполне достаточно, чтобы всадить тебе в глотку стрелу.
— Тогда в чем дело? — Конан вытащил нож и теперь угрожающе раскачивал его в ладони.
— Вождь и друиды повелели, и я говорю, а не стреляю. Хотя тут, клянусь Гуллом, за каждым камнем сидит человек с луком или пращой.
Никатха изъяснялся на дикой смеси киммерийского, аквилонского и немедийского: все эти языки имели общий корень, так что Конан неплохо понимал пикта. Особенно, когда речь зашла о лучниках и пращниках, сидевших за каждым камнем. Теперь он точно знал, что нечего рассчитывать на Идрайна; конечно, неуязвимый голем перебьет пиктов, но за это время и Зийну, и самого Конана изрешетят стрелами.
Подумав об этом, киммериец сунул кинжал в ножны и кивнул Никатхе:
— Говори!
— Тридцать четыре воина шли по твоим следам до Сизой Пустоши, — произнес пикт. — И все они там погибли. Я видел: одних поразили стрелы, других — меч… а третьи разрублены напополам словно кабаньи туши. И есть такие, чьи головы треснули как спелый орех под ударом молота.
— Что удивительного? — сказал Конан. — Я не собирался играть с вашими лесными крысами в кости.
— Не в том дело. Вас двое — двое и женщина. Двое бойцов не могут одолеть три десятка. Если только тут не замешана волшба.
— Вся волшба — мой меч да его секира, — Конан кивнул в сторону Идрайна. — Другой не было.
Внезапно возбудившись, пикт запустил пятерню в густую бороду и сделал шаг вперед. Темные его глаза сверкнули.
— Ты лжешь, киммериец! Там было колдовство! Наши друиды это учуяли!
— Ваши друиды не учуют даже запах свежего пива с трех шагов, — с презрительной усмешкой сказал Конан. — Они неискусны и слепы, как беспородные псы.
Разумеется, это было преувеличением. К примеру, Зогар Саг, колдун из конаджохарских дебрей, умел многое, хоть и не являлся друидом. Этому шаману подчинялись и звери лесные, и люди, и всякие твари вроде болотных демонов… Что ж тогда говорить о друидах, служителях богов Леса, Неба и Луны!
— Неискусны? — повторил Никатха, вцепившись в бороду обеими руками. — Неискусны, ты сказал? Так знай же: в моем отряде есть белый друид, мудрый Зартрикс! Он провел нас по снегу и льду, среди скал и над солеными водами — провел быстро, чтоб мы сумели тебя догнать. И он сделал так, что ни ты, ни твой воин не заметили нас, пока не очутились в окружении. Или ты и в это не веришь?
Никатха испустил долгий гортанный клич, и отовсюду, из-за камней и скал, поднялись коренастые фигуры в плащах из волчьих шкур. Одни держали луки и пращи, другие — связки дротиков, третьи — копья, молоты и каменные секиры, излюбленное оружие пиктов. Людей было сотни полторы, не меньше, и Конан почувствовал, как волосы его зашевелились под железным обручем Дайомы. Он покосился на своих спутников. Черты Идрайна казались безмятежно-спокойными, но лицо Зийны помертвело. Она, вероятно, уже прощалась со своим цветущим Пуантеном и виноградниками на берегу Алиманы.
— Я вижу много крыс, — вымолвил Конан, — но среди них нет пса, унюхавшего мой след. Где он? Где этот друид Зартрикс, который привел вас сюда?
— Все в свое время, киммериец, все в свое время, — Никатха важно огладил бороду. — Итак, наши друиды почуяли злое колдовство, и Деканаватха, великий вождь, повелел нагнать вас и подвергнуть испытанию.
— Итак, наши друиды почуяли злое колдовство, и Деканаватха, великий вождь, повелел нагнать вас и подвергнуть испытанию.
— Какому еще испытанию? Сунуть в костер? Привязать к столбу пыток посреди селения? Или подвесить вниз головой где-нибудь в роще?
— В священных рощах висят жертвы богам, киммериец. Клянусь великим Гуллом и прародителем нашим Семитхой, это высокая честь, которой достойны лишь храбрейшие из наших врагов. Что же касается колдовства, то с ним дело будет иметь мудрый Зартрикс, и как он порешит, так и станется. Те из вас, кто чисты, повиснут в роще, а злого демона искоренит наш жрец. Искоренит божественным огнем!
— По мне, что висеть, что гореть, все едино, — пробормотал Конан, оглядывая ряды пиктских воинов. — И лучше я приму смерть от стрелы и секиры, чем от веревки и пламени костра. Будем сражаться, бородатый пень!
Он выхватил меч и кивнул Идрайну. Зийна тоже обнажила оружие. Лицо девушки все еще казалось застывшим, во в глазах вспыхнул боевой огонь. В чем-то пуантенцы напоминали пиктов: они тоже никогда не отступали перед врагом и не боялись смерти.
— Вперед! — скомандовал Конан своему маленькому отряду. — Сначала возьмем этих!
Шагнув к ближайшей группе пиктов, он поднял было меч, но тут над скалами раскатился глубокий мощный голос — не голос даже, а глас, достойный бессмертного бога:
— Остановись, киммериец! Остановись, во имя Могильных Курганов твоего Крона! Остановись, если не хочешь лишиться жизни и достойного погребения!
В пяти шагах от Конана возникла высокая фигура в белых одеждах. Он не мог сказать, из-за какой скалы выскользнул этот жрец, древний, как прибрежные камни; быть может, друид давно пребывал здесь, укрытый магическим плащом невидимости. Тощий, с длинной белоснежной бородой, он выглядел столетним старцем, но громоподобный голос и грозно подъятая рука не могли принадлежать человеку, стоящему на краю могилы. Он был бодр и силен — если не телесно, то духовно; его сверкающий взгляд прожигал киммерийца, словно молнии Митры. Подол белого одеяния друида пластался по земле, костлявая грудь была открыта ветру, кожа, иссеченная морщинами, цветом и видом напоминала дубовую кору. Он был древен, но грозен, и ни один из пиктских воинов не доставал ему до плеча. Да, против этого старца покойный шаман Зогар Саг из Конаджохары был бы что щенок против матерого седого волка!
— Я чувствую, что ты чист и достоин висеть в священной роще, — произнес жрец, понизив голос. Он не спеша приблизился к Конану, не спуская с того горящих глаз. — Но мы не пленим тебя; я провижу на челе твоем знаки судьбы, говорящие о многом… О многом, что предстоит еще сделать и исполнить, а это значит, что путь твой не кончается здесь, у этих скал, и ты не годишься для жертвы. Ты должен идти туда, куда послан; должен уничтожить зло, затаившееся на севере, в каменных башнях на морском берегу. Так судили боги, и жребий их не может оспорить ни один из смертных! Что же касается женщины…
