— Я ее не отдам! — рыкнул Конан, делая шаг навстречу друиду. Теперь между ними было всего два локтя, и старый Зартрикс вдруг замер, вытянул морщинистую шею, словно к чему-то прислушиваясь, а потом положил руку на лоб Конана. Пальцы его погладили железный обруч, магический дар Владычицы Острова Снов.
— Не будем спешить с женщиной, — произнес жрец. — Сначала я хочу понять… — Не закончив, он внезапно усмехнулся и пробормотал: — Большое спрятано в малом, великое — в ничтожном, грозное — в жалком… И с таким совершенным искусством! — Зартрикс опустил руку и уставился на Конана.
— Знаешь ли ты, киммериец, что у тебя словно бы две души: одна — дарованная богами, а другая — сотворенная магическими заклинаниями? Душа героя, и душа ничтожного наймита?
— О том мне ничего не ведомо, — Конан в свой черед коснулся обруча. — Эту железку мне дали для защиты от колдовства… от злого чародейства, что таится на севере, в каменных башнях, о которых ты сказал.
— Ну, что ж, тебя неплохо оборонили… Лучше не смог бы сделать даже отец наш, мудрый Дивиатрикс… — Лицо старого друида вновь стало суровым и строгим. — Ну, коль ты защищен и вооружен, — его взгляд скользнул по стигийскому кинжалу Конана, — отправляйся на север! Иди, куда послан, и убей! Сделай то, что должен сделать!
Справа от друида раздалось покашливание. Там стоял Никатха, бородатый предводитель отряда, и нерешительно прочищал горло.
— Прости, отец мой, — произнес он, перебирая пальцами ожерелье из медвежьих когтей, — неужели нам придется отпустить этого киммерийца? Пусть он чист от колдовства, но он прикончил многих наших братьев. Закон мести священен…
Никатха говорил на пиктском, но Конан все же его понимал; цепкая память варвара быстро восстанавливала язык, которому он некогда обучился в джунглях под Тасцеланом.
Жрец поднял длинную тощую руку, перевитую жилами.
— Молчи, Никатха! — громыхнул он, сдвинув густые брови. — Молчи! Здесь решаю я! Твое дело — стрелять и рубить, когда будет сказано! А сейчас — молчи!
Предводитель пиктов в растерянности отступил; друид же повернулся к Зийне. Он бросил только один взгляд на лицо девушки и тут же опустил глаза, погрузившись в недолгие раздумья. Казалось, старец чем-то опечален.
— Ее я тоже отпущу, — наконец произнес Зартрикс. — Она ни в чем не виновата перед пиктами — разве лишь в том, что убила, защищаясь, двух наших воинов. И она необходима тебе, — пылающие темным огнем зрачки жреца уставились на Конана. — Я провижу, что без нее ты не доберешься до тех северных башен и сгинешь в пустынях Ванахейма. И еще я провижу иное, о чем не буду говорить, ибо людям нельзя страшиться грядущего и своей судьбы. Все в руках богов!
Приговор был вынесен и, словно позабыв о Зийне, друид шагнул к Идрайну. Девушка, облегченно вздохнув, опустила меч; Конан обнял ее за плечи и почувствовал, как она дрожит.
— Все будет хорошо, малышка, — пробормотал он, прижимая к себе Зийну, — все будет хорошо. Не бойся его пророчеств! Ты еще увидишь виноградники Пуантена, клянусь Кромом!
— Без тебя они мне не нужны, — Зийна, полуобернувшись, со страхом глядела на Зартрикса. Тот изучал бесстрастные черты Идрайна, и лицо его было таким же каменно-невозмутимым, как у серокожего голема.
— Ты — зло! — внезапно рыкнул жрец, и звук его мощного голоса раскатился меж утесов. — Ты — зло! Зло, пришедшее в наши леса! Зло, уничтожившее наших братьев!
Никатха, стоявший неподалеку, сразу подобрался и махнул своим воинам.
— Велишь стрелять, отец мой? Или рубить? Друид угрюмо хмыкнул.
— Ваши стрелы и топоры бессильны перед ним. Неуязвимая тварь, а значит, честный бой не для нее, как и почетная смерть в священной роще! — Зартрикс отступил на пару шагов от голема; руки его странно двигались, изгибались, творя защитные заклятья.
Идрайн, до того молчаливый и безучастный, поднял свою секиру.
Идрайн, до того молчаливый и безучастный, поднял свою секиру. Видно, он почувствовал недоброе; маг, стоявший перед ним, был страшнее сотни воинов, вооруженных до зубов.
— Уйди, старик, — прошелестел он. — Уйди, и не мешай моему господину и мне продолжить путь. Не то…
— Твой господин обойдется без тебя! У него есть защита и оружие, и собственный разум, и сила, хитрость! Ты же… — друид простер руки к Идрайну, — ты же стань тем, чем был прежде!
Холодное марево заструилось у его ладоней — не огненные молнии, о которых Конан рассказывал Зийне, но белесовато-зеленый свет, дрожащий и переливающийся, как кусок кхитайского нефрита. Идрайн попытался опустить секиру, но мерцающий туман уже окутал его, и голем дрогнул и затрясся, словно бы вдруг почувствовав порывы ледяного ветра, налетавшие с моря. Лицо его, и так невыразительное, совсем оцепенело, глаза закрылись, рот превратился в узкую прямую черточку; потом дрожь, сотрясавшая тело Идрайна, исчезла. Зеленая мгла будто всосалась в плоть голема, сковав его члены, отняв у мышц привычную силу и быстроту; теперь он более, чем когда-либо, казался изваянием, высеченным из базальта либо серого гранита.
— Вот так! — произнес друид с довольной усмешкой. — Не уверен, что я сумел обратить эту тварь в камень, но уж спать она будет долго! До тех пор, пока боги Луны не соединятся с богами Леса, и сам великий Гулл не спустится на землю в своей огненной колеснице!
Пикты, прятавшиеся раньше среди камней, теперь окружили Зартрикса, Конана и Зийну плотным кругом.
Благоговение и ужас светились в их темных глазах; они что-то бормотали, и киммериец, все лучше понимавший язык лесных людей, разобрал:
— Мудрый отец наш…
— Могучий, сильный…
— Справедливый…
— Заступник перед богами…
— Отвращающий всякое зло…
— Увенчанный омелой и остролистом…
Друид взмахнул рукой, повелевая им замолчать, и повернулся к Никатхе:
— Пусть люди набросят на спящее зло плащи, дабы не оскверниться прикосновением к нему, сделают носилки и идут в Сирандол Катрейни. Там мы и оставим чудище, истребившее наших братьев. Положите его на землю посреди пяти черных камней и забросайте костями. Носилки же и плащи сожгите.
Густобородый Никатха поклонился.
— Все будет сделано так, как ты сказал, отец мой. И обо всем случившемся я передам весть владыке нашему Деканаватхе.
— Передай. И скажи ему, что зло, разгневавшее лесных богов, сковано, погружено в сон и надежно похоронено в Сирандоле, ибо сжечь его нельзя. Камень не горит!
«Горит, — подумал Конан, — только спалить его тебе не под силу, колдун!» Безусловно, Зартрикс был грозен и умел, и более искусен, чем покойный Зогар Саг, но все же он не властвовал над молниями подобно Фаралу, взысканному Митрой. Что ж, каждому свое, решил киммериец.
Вслух же он сказал:
— Что это за место, в котором ты хочешь оставить моего слугу?
— Сирандол Катрейни, — понизив голос, произнес жрец. — Оскверненная долина, подходящая для всяких отбросов. Тут, неподалеку… — Он неопределенно повел рукой. — Капище злых сил, земля, отринутая богами… Самое подходящее место для твоего слуги, не так ли?
Он бросил на Конана испытующий взгляд, и киммериец согласно кивнул.
— Будь моя воля, я бы завалил эту серокожую нечисть не костями, а каменными глыбами. Берите его и стерегите хорошенько. Мне он не нужен!
