— Говорите!
— Тогда в сокращенном виде, — сдался Кузьма, — по причине острого недоедания. Думаю, начать лучше с прадеда Кузьмы.
— Причем тут прадед?
— Потому что все от него, — назидательно заключил Кузьма, — так что, если хотите слушать, сидите тихо. Прадед Кузьма, как я вам когда-то уже говорил, был крестьянином в глухой деревне. Но еще он занимался бортничеством. Борти — это такие ульи, — пояснил Кузьма, рисуя в воздухе руками, — целиком выдолбленные из короткого бревна. Их и развешивают на деревьях в лесу. Словом, прадед был пчеловодом. И вот однажды кто-то выдрал у него борти…
— Что значит «выдрал»? — перебила его Рита.
— Это значит, что кто-то не просто вытащил из бортей мед, а для облегчения процесса сбросил их на землю. Борти разбились, и пчелы улетели. Прадед, когда обнаружил это, пришел в деревню, собрал мужиков и сказал, что тот, кто это сделал, пусть лучше придет к нему сам.
— И?
— Никто не пришел. А через две недели из соседней деревни прибежал к прадеду мужик, встал на колени и умолял простить. Но прадед сказал, что уже поздно. И мужик умер.
— Почему? — спросила Рита, чувствуя, что у нее холодеет спина.
— Потому что прадед Кузьма был, как бы это сказать, колдуном… что ли. Или знахарем… На борти он заклятие наложил. Об этом вся округа знала, поэтому его борти в лесу никто не трогал. А тут случился какой-то пришлый, решил полакомиться на дармовщинку…
— Ну нельзя же так… — опечалилась Рита. — За мед человека…
— Мы живем в другое время… — Кузьма помолчал. — То был голодный год, и у прадеда тогда умерло трое детей. А вообще у него из всех уцелела только одна старшая дочка, моя бабушка. Он никого не хотел убивать. Он же сказал: пусть ко мне сам придет… Хотел человека спасти.
— Хорошо, — тряхнула головой Рита, — с прадедом все ясно.
— Хорошо, — тряхнула головой Рита, — с прадедом все ясно. А причем тут Ангел?
— А притом, что у бабушки моей из шестерых детей из-за войны выжили только две дочери. И первыми потомками-мужчинами прадеда Кузьмы стали сыновья старшей дочери бабушки — Владислав и Кузьма. Вы не до конца раскопали историю Ангела, Маргарита. Плотницков — это фамилия его первой жены. А настоящая — Телюк. Владислав Телюк, мой старший брат…
Рита судорожно сглотнула слюну. Кузьма словно и не заметил этого.
— Вы разве не обратили внимания на то, как мы похожи? — продолжил безжалостно. — Я, правда, специально, бородку отпустил, чтобы это скрыть, но шила в мешке не утаишь. Вы правильно почувствовали, что с Ангелом что-то не так, что он не вписывается в образ, выписанный в моих статьях, но только вывод сделали неверный.
Она смотрела на него во все глаза.
— Вы хотите сказать?..
— Что Ангел — это совместное предприятие двух братьев, правнуков знахаря Кузьмы. Никакая Служба рядом с нами не стояла. Это бизнес. Вот и все.
— И вы… тоже?..
— По сути, это я — Ангел!
— Тогда скажите! — Рита протянула ему обе ладони. — Все, что вы тогда не договорили. Только не надо про стренч!
— Не буду, — Кузьма на миг склонился над ладонями. — Что недоговорили?.. Про детские болезни вам неинтересно… Вот! В детстве вы едва не погибли. Вам тогда было совсем… Лет пять…
— Шесть! — Рита изумленно посмотрела на него. — Мы купались в реке, и папа отвлекся. А меня течением утащило на глубину. Помню: бегу по дну, ножками перебираю, вокруг все зеленое и очень страшно. Воздуха не хватает, и так хочется его глотнуть!.. — она помолчала. — А папа тем временем смотрит: по реке бант плывет. Он его хвать рукой, а под бантом — я!..
— Повезло!
— Бант спас. Папа, как чувствовал, завязал… Но все равно — это не доказательство. По рукам и цыганки гадать умеют, — Рита слегка покраснела, вспомнив свой визит к гадалке и ее слова. Она взглянула на Кузьму: брови у него оказались черные, атласные, какие-то совсем не по-мужски красивые, крылатые брови. И это ее почему-то обозлило. — Вы мне покажите что-нибудь такое, чего другие не могут. Тогда поверю.
— Фокус? — сощурился Кузьма.
— Пусть будет фокус.
— Самый-самый?
— Самый-самый…
— Обижаться не будете?
— Не буду! — упрямо сказала Рита, чувствуя, что ее заносит, но уже не в силах остановится. — Ну?
— Ап! — вдруг, как в цирке, воскликнул Кузьма и хлопнул в ладоши прямо перед ее лицом. Рита отшатнулась и тотчас поймала взгляд его зеленых глаз… Глаза были большими и добрыми, они манили и обволакивали…
— Птица — вица, красная девица, вышла утром в садик, чтоб росой умыться, — забормотал Кузьма.
— «Какая еще «вица»? — как-то лениво подумала Рита, а Кузьма продолжал:
— Только на травице нет уже росицы, высушило солнце на траве росицу…
Рита почувствовала, как веки ее потяжелели и мягко опустились на глаза, по телу разлилось тепло.
Ей стало легко и хорошо. Потом все исчезло…
* * *
— Ап! — услышала она и медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, было лицо Кузьмы. Оно улыбалось, и почему-то было далеко внизу. Рита, медленно крутя головой, осмотрелась. Это была ее кухня: на стенах, выклеенных цветными моющимися обоями, висели расписные тарелки, которые она привезла из Италии; это были ее шкафчики и столы, но видела она все это сверху, как будто парила под потолком.
— Смотрим на меня! — услышала она голос и, повернувшись на него, увидела Кузьму. Он был уже без пиджака. Поверх тонкого светло-серого свитера красовался ее красный кухонный фартук. Двумя руками Кузьма придерживал прислоненное к ногам зеркало в раме, и Рита удивилась: оно было из прихожей. «Чего это он?» — подумала она, и Кузьма поднял зеркало.
Рита увидела себя. Правда, она не сразу поняла, кто эта молодая женщина с худым, испуганным лицом, которая, по-восточному скрестив ноги, сидит на столе. На голове у нее была нахлобучена маленькая кастрюлька; на левой ладони, как у царицы «держава», лежало куриное яйцо, в правой руке, как скипетр, торчала поварешка. В довершение картины в зубах женщина держала кухонный нож. Какое-то время Рита недоуменно рассматривала изображение в зеркале и, наконец, сообразив, что она сама, завизжала, будто ее резали, и метнула яйцо в изображение. Яйцо, разбившись, растеклось по стеклу оранжево-блеклой массой.
— Спокойно! Все хорошо…
Кузьма мгновенно отставил в сторону зеркало, подскочил к столу, и вырвал из рук Риты поварешку, которую та собралась метнуть вслед за яйцом; подобрал выпавший из ее зубов нож и стащил с головы кастрюлю. Быстро проделав все это, он бросил посуду на разделочный столик, и бережно снял Риту со стола.
— Ты… Ты… — Рита задыхалась от возмущения.
— Водочки! Немножко!
Рита схватила появившуюся перед ней рюмку и опрокинула ее в рот. Жидкость обожгла горло и мгновенно привела в чувство. Она увидела, что сидит за столом, а перед ней — дымящаяся тарелка с ложкой и ломоть хлеба.
— Супчика! Быстренько! Закусили!
«Я не ем первое!» — хотела было сказать Рита, но вместо этого послушно взяла ложку и зачерпнула из тарелки. Суп оказался горячим и необычайно вкусным. Рита и не заметила, как тарелка опустела.
— Что это? — спросила она, когда Кузьма ловко убрал пустую посуду.
— Буйабез, французский рыбный суп, — пояснил Кузьма, ставя перед ней тарелку с густой аппетитной массой, от которой исходил приятный аромат. — В принципе, это та же наша уха, только готовится несколько по другому.
