— Того, чтобы по прибытию на театр военных действий, его высочество разил неприятеля, не зная поражений, — почти прокричал я.
Принц в это время улыбался не хуже чеширского кота. Его самолюбие грела первая одержанная победа.
— Хотите сказать, что этот ваш бокс способствует грядущим викториям? — недоверчиво спросил Бирон.
— Так точно. Занятия боксом укрепляют мощь физическую и духовную, учат выдерживать удары и настраивают на победу, — отрапортовал я.
— Ежели бокс и впрямь настолько полезен, почему бы не поразмыслить о его дальнейшем развитии? Скажем, у нас в полку или в сводном деташементе, — задумался Бирон.
Офицеры, собравшиеся в штабной палатке, согласились, что попробовать можно. Уже через две недели состоялся первый турнир среди представленных в отряде гвардейских полков. О том, каким было моё место в турнирной таблице, из врождённой скромности умолчу.
Убедившись, что физическая 'накачка' приносит свои плоды, я приступил ещё и к психологическому прессингу принца. Моя и без того грубая прямолинейная манера общения с ним стала ещё жёстче, порой вплоть до оскорбления. Антон Ульрих пока проглатывал обиды, держался, а я с нетерпением ждал, когда же в нём проснутся злость и агрессия. Без приобретения этих ценных качеств, труды могут пропасть впустую. Я не боялся открыть ящик Пандоры и превратить юношу в чудовище. Нет, принц в любом случае останется славным молодым человеком, вежливым и добродушным, но теперь он никому не позволит унизить себя. Чего я и добивался. И вот однажды это произошло.
После одной из циничных подначек, Антон Ульрих взорвался. Тихоня преобразился. Он выхватил шпагу из ножен и велел мне защищаться:
— Я вызываю вас на дуэль, хоть вы и не заслуживаете такой чести, — с достоинством произнёс принц. — Обнажите вашу шпагу, барон.
Я никогда раньше не видел Антона Ульриха в гневе. На моей памяти это была его первая вспышка ярости, а именно этого я и добивался.
Я встал на одно колено, поднял ножны с моей шпагой над головой и с поклоном вручил их принцу:
— Ваше высочество, вы усвоили мои уроки, и повели себя должным образом. С этого дня моя жизнь целиком и полностью находится в ваших руках.
Принца мой неожиданный поступок удивил, он быстро остыл и велел мне подняться.
— Я принимаю от вас столь дорогой подарок, фон Гофен, — сказал он.
Глава 26
На румяном небе выступают мириады звёзд. Садится солнце, озаряя красными лучами округу. Сквозь прогретую за день почву пробиваются ростки бурьяна и колючек.
Садится солнце, озаряя красными лучами округу. Сквозь прогретую за день почву пробиваются ростки бурьяна и колючек. Неподалёку плещутся и накатывают на берег волны одного из притоков Дона.
Вокруг только степь, продуваемая всеми ветрами, и нет ей ни конца, ни края. Мне, городскому уроженцу, в степных просторах тоскливо и неуютно, зато на гвардейцев, набранных из украинской ланд-милиции, любо-дорого посмотреть. Почти что родина…
Я сидел возле костра и ворошил угли. Дымок белесой струйкой подымался к безоблачному небу.
В штабном шатре похрапывал Густав Бирон. Дремали двое часовых, опираясь на поставленные прикладом к земле фузеи. А мне не спалось. Эта ночь была ночью размышлений.
До Азова осталась пара переходов, и там собственно всё только и начнётся. Новоприобретённый город-крепость всего лишь отправная точка для следующих, смею надеяться, великих дел. А иначе нельзя, иначе все труды будут впустую. Я взялся за такой гуж, что не каждому под силу. Отступать поздно. Или история меняется, или… даже загадывать не хочу.
Невольно начинаешь задумываться, что ждёт нас впереди: хорошее или плохое? А может и то, и другое сразу. Нет худа без добра, но и добра без худа, как подсказывает опыт, тоже не бывает. Вопрос в пропорциях.
Жаль, не в наших силах устремить взгляд за горизонт времени и прочитать отведённую нам главу в книге судеб. Впрочем, наверное, оно и к лучшему. Меньше знаешь, крепче спишь.
В одном я был уверен на все сто. Нас ждёт война. Война настоящая, не похожая на стратегическую игрушку или примитивную стрелялку-бродилку.
Война, где пули летят и жалят будто осы, а укус заканчивается раной или смертью. Война, где ядра разрывают тела в клочки, а осколки гранат впиваются, причиняя неимоверную боль.
Я изменился, стал другим. Прежний Игорь Гусаров, пустой прожигатель жизни, так и не сподобившийся завести ни котёнка ни ребёнка, стал человеком, который по личному почину взвалил на себя страшнейший груз ответственности. Не за себя: за судьбы миллионов людей.
Ненавижу фальшивую патетику, она способна опошлить любое самое благородное начинание, но здесь и сейчас перед этим догорающим костром я честен как никогда. Не перед кем рисоваться, а самого себя не обманешь.
Только воспоминания связывали меня с прошлым, но постепенно они размывались, становились нечёткими. Что-то чужое вторгалось в меня, искажая память, делая её зыбкой и ненастоящей. Кто-то смело смешал осколки воспоминаний, и я теперь не мог разобрать, где моё, а где — настоящего Дитриха.
Вот я иду в школу, первый раз в первый класс, но почему-то вместо пожилой добродушной Марь Иванны вижу сухонького старикашку в лиловом камзоле и пропахшем мышами парике.
— Не выучишь к завтрашнему занятию, поставлю на горох, — угрожает учитель.
Он не обманет, обязательно выполнит обещание, и на моих коленках надолго останутся отметины от сухих горошин.
Первое свидание. Девочка с большими, похожими на бабочку бантиками и глазами цвета ясного и чистого неба, которую я провожаю после школы, любезно разрешает нести её портфель. Он из розовой кожи, с кармашками для пенала и металлическими бляшками замка. Я горд и доволен собой. И вдруг будто вспышка молнии.
Дождь. Тучи, затянувшие всю небесную гладь. Я прячусь под навесом, и капли гулко барабанят по крыше. Рядом смущающаяся белокурая девчушка в сером домотканом платьице и переднике с вышитыми узорами. Её волосы пахнут сеном, а губы свежестью. Она готова на всё, послушна любому моему… нет, не приказу, слову. И я знаю и в тоже время не знаю, как её зовут. Стало страшно: неужели, пройдёт ещё немного времени, и я всё забуду? Сзади послышался шорох.
Я обернулся.
— Не спится, фон Гофен?
Вопрос задал дежуривший в ночную рынду капитан-семёновец Иван Круглов — невысокий, худощавый, с узким вытянутым лицом типичного англичанина.
— Да так, — неопределённо протянул я. — Не хочется.
— Завидую вам, барон. Мне вот спать сегодня по должности не положено, а глаза сами слипаются, — посетовал Круглов. — Дозволите погреться? Он протянул руки к костру.
— Ненавижу эти края. Всё не по-людски. Днём жарко, ночью холодно.
— А что, приходилось бывать здесь раньше?
— А как же, — кивнул он.
— Опытом не поделитесь?
— Да нечем мне делиться. Давно это было. Так давно, что кажется, будто и не со мной.
— Очень жаль.
— Не жалейте, фон Гофен. Опыт — дело наживное. Скорей бы в Азов попасть, надоело по степи мотаться. Хотя и там такая жизнь пойдёт, только держись. Знаете, барон, а вам никогда не приходила в голову мысль: а зачем нам всё это?
— Простите, не понял …
— Постараюсь объяснить, — Круглов присел к костру. — Зачем нас, русаков, понесло в эти чужие для нас степи? Неужто своих земель маловато? Крути не крути, а дел недоделанных и на родине полно, а мы, заместо того, чтобы ими заняться, на турок воевать идём.
