Но почти сразу скорость упала, и, выехав на обочину, «ситроен» замер.
Ничего не осталось в Драхене от недавнего красавца. Обтянутый кожей скелет шевельнулся в кресле рядом с Куртом, только голос еще был прежним: сильный, с нотками брезгливого пренебрежения.
— Дальше сами, — обронил Змей.
Он открыл дверцу, но Курт не собирался сидеть, сложа руки, и ждать, пока его несостоявшегося убийцу сожжет заходящее солнце. Места были знакомые, впереди, метрах в ста, под дорогой проходила дренажная труба. Черный властелин, или как его там, и пискнуть не успел, только слабо трепыхнулся, когда Курт сгреб его в охапку и, обойдя машину, сунул в предупредительно распахнутый Вильгельмом багажник «ситроена».
Так?то лучше.
Легким он оказался, Крылатый Змей, как будто кости у него, как у птицы, были трубчатыми. Но все?таки хорошо, что под лучами солнца его высочество впало в оцепенение, потому что, будь он в силах защитить попранное таким обращением достоинство, мало не показалось бы обоим. И комсомольцу, и феодалу.
В трубу, сырую, холодную и просторную — хоть на машине езди — втащили скорее призрак, чем человека. Драхен стал полупрозрачным, как его крылья, и на глазах таял: темнота уже не спасала. Но теперь?то, в относительно комфортных условиях, Курт знал, что делать.
«Старший Гюнхельд сотрет память о нем, и никто из живых более не вспомнит о Змии?под?Холмом, чудище премерзостном».
— Нож, — он протянул руку, и Вильгельм отдал свой стропорез.
Курт хотел перекреститься, но передумал. Сделал на запястье аккуратный разрез, невольно втянув воздух сквозь сжатые зубы — больно, блин! — и обнял Драхена за плечи, приподнимая, чтобы было удобнее. Первые мгновения ничего не происходило, только кровь, стекая на губы и подбородок Змея, исчезала: то ли испарялась, то ли впитывалась прямо в кожу. А потом — Курт вздрогнул, — руку пронзило новой болью. Острые тонкие клыки впились в запястье.
Острые тонкие клыки впились в запястье. Правда, тут же боль прошла, сменившись легкой щекоткой. И о том, что Драхен может просто не отпустить его, пока не убьет, подумалось с безразличной ленью.
— Что все это значит? — с неприкрытым отвращением в голосе спросила Элис.
ГЛАВА Х
11?Й ДЕНЬ ЛУНЫ
«Сокровенный символ этого дня — Лабиринт, где человек должен победить в себе Минотавра. Это день неконтролируемой мощи. Он непредсказуем. В нем много чудес».
П.Глоба, Т.Глоба «О чем молчит Луна»
«Этот вампир имеет способность убивать родственников психическими средствами. В могиле вампир начнет пожирать саван и затем части своей плоти. Это заставляет живущих родственников начинать пропадать».
«Сокровищница человеческой мудрости» (библиотека Эйтлиайна).
Происходило что?то гадкое и противоестественное, Невилл, припав к запястью Курта, жадно глотал кровь, полузакрытые глаза поблескивали красным из?под длинных ресниц. Мерзость… Какая мерзость! Элис почувствовала тошноту, но смотрела, не отрываясь. Невилл же говорил: его называют Олтар Край — кровопийца, но кто мог подумать, что в прозвище вложен буквальный смысл?
Сын Дракона поднял голову, яркие алые глаза взглянули в упор, и Элис отвернулась.
— Спасибо… — пробормотал Курт.
На запястье его не осталось и следов пореза.
— Кейши видела вампира, — Элис встала. — У Майкла было здоровое сердце. Его убил вампир.
— Я не вампир, — пророкотал Сын Дракона. Он тоже попытался встать, но вздохнул и опустился на колено, — чертов закат… Я не вампир, риалта, я…
— Это ты убил Майкла?
— Он нарушил клятву…
— Я тебя ненавижу.
Пафос в собственных словах был неприятен, но сказать иначе не получилось.
— Мы пойдем, — Курт решительно начал пробираться к выходу из трубы.
Вильгельм засомневался было, но вышел следом.
— Ты уверен, что это не опасно?
— Не вопрос. Он сейчас мухи не обидит.
— Я не понял, — они пошли к «ситроену», — это что, настоящий вампир?
— Да какой он вампир? — Курт махнул рукой. — Это Змей?под?Холмом, тот самый хозяин Черного Замка.
— Дьявол Лихтенштейна? — Вильгельм озадаченно хмыкнул. — Что ж он спекся так быстро?
— Плохое место, плохое время, — Курт потер запястье, — у каждого Кощея есть своя иголка, знаешь ли.
Он хлопнулся на переднее сиденье, жалея о том, что не курит.
— О каком Майкле шла речь?
— Понятия не имею.
— Интересно, — Вильгельм огляделся, — а где твой пистолет? Я помню, ты мне его отдал…
Чертыхнувшись, Курт выскочил из машины:
— Элис!
Очередь выстрелов прогрохотала гулко, с долгим тяжелым эхом. Стены дренажной трубы завибрировали от звукового удара.
Элис выбралась на поверхность, морщась и встряхивая головой. Молча протянула Курту оружие, но тот пробежал мимо, на каблуках скатился с насыпи, заглянул в темное жерло трубы.
Там было пусто. Только влажная грязь на дне светилась мягким серебряным светом.
Давно и далеко…
Свора белых псов с темно?красными ушами встретила Наэйра, спешащего к месту последнего боя князя. За собаками, трубя в рога как на охоте, вылетели на белых лошадях пышно разодетые всадники. Прекрасное Семейство — беззаботные рыцари Сияющей… принц убил первых из них прежде, чем они поняли, что затравили не оленя, а дракона.
Сдаваться дети «прекрасного семейства» не умели, и пришлось дать им бой. Короткий бой…
Наэйр появился на холме в кипени сражения как раз вовремя, чтобы увидеть, как валится с седла князь, пронзенный сразу несколькими копьями. Как сабля в руке предателя наносит последний, уже ненужный удар.
Наверное, он сошел с ума. Что?то в сердце надорвалось, отдавшись болью по всему телу. Если бы мог он забыть себя, отдавшись боли, покориться ей, он убил бы всех: предателей и тех, кто верен, врагов и своих, выпил их кровь и отдал души своему сюзерену. Вскрикнув, Наэйр взвился в небеса, как комета прянув из Тварного мира прямо в реку времени, окружившую Лаэр.
Он вернулся назад.
Появился на холме в кипени сражения, чтобы увидеть, как валится с седла князь, пронзенный сразу несколькими копьями…
И снова вернулся. И снова. И возвращался опять и опять, сбившись со счета, в сотый раз, в тысячный?..
Сын Утра остановил его. Сам Люцифер — Светоносный. Поймал в ладони, как маленькую птицу.
— Что ты делаешь, Змей?! Остановись! Космос сходит с ума вместе с тобой.
Наэйр молча бился в живой клетке, не понимая, кто говорит с ним, не слыша, что ему говорят. Он хотел убивать, он не мог убивать — гибель смертных не позволила бы ему вернуться. Он хотел крови, и голод терзал все сильней.
— Фейри погиб, — продолжал тот же голос, — сын Владыки, внук Баэса. Это свершилось, и ты не в силах отменить его смерть. Вспомни, Змей — тебя же учили, ты знаешь!
— Я? — он с трудом мог дышать от боли. — Я не в силах?! А ты? Ты же бог! Ты — всемогущий!
— Бог не может спасти человека без его воли. Лети, Змей, — ладони разжались, — убей их, если хочешь, если тебе станет легче, уничтожь всех на этой планете. Погаси их солнце, стряхни звезды с небес. Но не терзай себя, пытаясь совершить невозможное.
Боль умерла вместе с надеждой.
Сначала дед. Теперь — отец. Михаил был уже взрослым и не мог даже плакать.
Обезглавленное тело он отвез в монастырь и приказал игумену похоронить своего князя в храме.
— Я не могу, — сказал монах, — прости, князь, но отец твой погиб в ложной вере, и душа его обречена адскому пламени.
