— Крылатый не приемлет нашей службы, отказывается от наших даров, — вступила в разговор… дриада?… если Кинниал выглядел, как юноша, то она, безусловно, была девушкой. Девой, так сказал бы Невилл.
— Кранн анамха [38], — улыбнулся Кинниал, — так мы зовемся. Но если слово «дриада» понятней тебе, пусть будет «дриада». Ее имя Иаррах Миориилт, Весеннее Чудо.
— Миориилт, госпожа, — темно?зеленые, без намека на зрачок или радужку глаза смотрели в лицо Элис, — ты живешь среди смертных и ты спешишь, как все они, и, как они, любишь быстрые имена. Скажи Сыну Дракона — скажи ты, нас он не станет слушать, нас он не видит, пролетая выше деревьев на своих блистающих крыльях, — скажи, что мы рады служить вам. Вам двоим. Он редко, так редко нисходит к нашей Владычице Талау [39], благословенна будь она вовек. Дьерра — вот его возлюбленная, царственная, пламенеющая ярко. И Гио [40], мать ураганов, дарит он своей любовью; даже Фарэйх [41], нежная и упрямая, ждет его поцелуев, чтобы взметнуться к небу яростными волнами, всесокрушающими и жадными, как ее любовь; и дочь ее, Фиарейн [42], делит ложе с Крылатым. И только Талау, томная и неспешная Владычица наша…
«Однако… — Элис перестала слушать, слегка ошеломленная обширными и довольно?таки беспорядочными любовными связями своего принца. — Ничего себе, нравы у них тут!»
— А я при чем? — спросила она, поняла, что перебила взволнованную речь Миориил, хотела извиниться, но дриада покачала головой.
— Я спешу, но все равно выходит слишком долго для тебя, госпожа. Вы танцевали вчера, и мы все, не только кранн анамха, все дорэхэйт внимали вашему танцу с упоением и восторгом. Вы стали нашей жизнью, воздухом и водой, и землей под корнями, солнечным светом, высокими звездами, камнем и пламенем, и ничто не заменит для нас этого танца. Когда Крылатый нисходит к Талау — это любовь, когда он танцует с тобой — это больше любви. Что же будет, когда возляжете вы на брачном ложе! Будь с ним, и мы станем служить вам, и все стихии счастливы будут назвать себя вашими гиолли — слугами. Крылатый не ищет власти, он сам — власть, но мы нуждаемся в нем, а он, наверное, даже не знает об этом.
— Постойте, постойте, — Элис взмахнула рукой, — не так быстро. Пока мы танцевали, что?то случилось, это я поняла. Теперь вы хотите, чтобы Нев… чтобы Эйтлиайн правил вами?
— Мы всегда хотели этого, — произнес Кинниал, — все народы Сумерек, от амсэйр , правящих временами года, до крохотных семей, вроде нашей. Но каждый мечтал, чтобы Сын Дракона правил только их народом, каждый ликовал, когда одаривал он любовью одну из царственных повелительниц, и вдруг явилась ты.
Явилась, и стало ясно: принц может осенить своими крыльями весь мир.
«И всех любовниц разом?! — с изумленной яростью подумала Элис. — Или как там быть, с этими царственными повелительницами?»
— Он же правит кем?то, — напомнила она вслух, — у него есть подданные. И вообще, вы ведь светлые, если я правильно помню, а он — темный. Черный принц.
Две пары глаз смотрели на нее. Нет, не две — больше их, как же она не заметила раньше? Похоже, все духи сада собрались вокруг, смотрят и слушают, но не осмеливаются подать голос. Изумление глядело из зеленой тьмы. Непонимание.
— Темный? — повторил Кинниал.
— Черный? — склонила голову Миориил.
— Улк! — вспомнила Элис. — Улк, так его называют.
— Враги зовут его Улк, — согласился Кинниал, — пусть. Ни ему, ни одному из сумеречных племен нет до этого дела. Он правит Полуночью — это правда, но мы не воюем с полуночными народами. Кроме того, они обречены, и, оставаясь с ними, Крылатый лишь отодвигает неизбежное, не в его власти предотвратить их гибель. Ты выполнишь нашу просьбу, госпожа? Прости, если мы были недостаточно почтительны, — никогда еще дорэхэйт не искали себе господина, и мы не знаем, как следует вести такие беседы. И поверь, сегодня мы облечены были доверием всех племен Сумерек, мы говорили с тобой от их имени тоже, нас выбрали, потому что мы существуем только здесь, и ровно столько времени, сколько отпущено нашей Владычице Талау. Мы… — он запнулся, подыскивая слова…
— Мы настоящие, — дополнила Миориил.
— Да? — Элис огляделась. — Да, конечно. Я скажу Крылатому… я попробую. Мне нужно идти, меня ждут. Там.
Пряча улыбку, Миориил склонилась перед ней, приложив к груди тонкую темную руку.
— Я провожу, — сказал Кинниал, — пойдем, госпожа. И не думай, что ты обязана обещать нам что?то, не забывай, если Сын Дракона согласится стать Жемчужным Господином, ты станешь Жемчужной Госпожой, а значит, и принимать решение вы должны вместе. Да или нет — как бы ни сложилось, вы будете правы. А мы согласимся с вашей волей, какой бы она ни была.
Что?то непонятное творилось со временем, и Гиал то жалел, что не послушал совета друга, и не отправил сквозь реку кого?нибудь, кто умел разбираться во множестве временных потоков, то, напротив, хвалил себя за склонность к авантюрам. Время омывало его, как обычно: шелестели рядом прозрачные струи, не касались, не увлекали в себя, за собой, с собой, но выйти куда?нибудь, кроме как обратно в Лаэр не получалось. Ничего не мешало ступить на берег Тварного мира, однако берег раз за разом оказывался не тот.
Могло ли быть так, чтобы течения разных миров слились в один общий поток?
И снова Гиал укорял себя за самостоятельность: чтобы разобраться в происходящем, требовались знания, которых у него — воплощенной мудрости — попросту не было. И снова, глядя на предстающие его взору картины иных земель, понимал, что наблюдать это должен только он. Потому что никто не чувствовал так тонко, никто не умел так глубоко понимать, и никто не сумеет лучше пересказать увиденное Крылатому.
Он видел грозу над бескрайним тропическим лесом, лес пронизан был волшебством и, почему?то, низкопробной, почти человеческой магией. Молнии били в высокий лысый холм, ревели потоки дождя, почти заглушая раскаты грома. Двое любили друг друга там, на холме, в синем, неживом блеске взбесившихся молний…
Нет. Не так. Иное видят открытые глаза Единорога.
Мужчина держит на руках женщину, красивую и испуганную, не помнящую себя от страха, женщину, которая совершила ошибку… она не виновата, она просто… просто богиня.
Он целует ее. И, словно в сказке, где лягушка от поцелуя превращается в прекрасную девушку, здесь богиня превращается — в жабу. В жабу — слизь и бородавки — замершую в ладонях того, кто только что целовал ее так властно. Еще мгновение. Еще вспышка, раскат грома. Жабье тельце шмякается об острый камень.
Брызги.
Мужчина поднимает руки, с рычанием вырываются из груди раскаты громового смеха.
Меч. Исполинский клинок, от края до края небосвода. Чудовищное карающее лезвие. Рушится вниз. На покрытый лесом мир. Богиня ошиблась — за ошибки надо платить.
Гиал закрыл глаза, защищаясь от белой вспышки всепоглощающего огня.
А когда открыл снова, блики и крохотные звездочки еще плясали, застя взгляд, несколько мгновений — или часов? Или тысячелетий? Кто скажет, сколько времени протекло, проскользило мимо? — мешали смотреть. Да и на что смотреть? На безжизненную, чистую пустоту?
Потом осталась одна. Звезда? Жемчужина? Искра серебряного света. Она летела сквозь мертвое ничто, и Гиал шел следом. Шел по реке, потому что берега, на который можно выйти, больше не было.
