— Ты так много знаешь, — удивлялась принцесса, — прямо, как монах или колдун!
— Я ничего не знаю, — вздыхал Мико, — все время учусь, а никак все не выучу.
И как тут выбрать, чей дом лучше? Дедов, где можно быть фейри, где вообще все можно, и где даже не звучит никогда слово «розги»? Или дом отца?
Впрочем, Мико никогда не задавался такими вопросами.
…А все же хорошо это, когда есть, кому открыть ворота. У дома Элис Курту пришлось дважды выходить из машины. Сначала, чтобы распахнуть створки, потом, когда заехал во двор — чтобы закрыть. Никому, конечно, машина и на улице не помешает: кто поедет на автомобиле в эту сторону? Куда здесь ехать? Дорога заканчивается вместе с улицей, дальше — велосипедная тропинка огибает подножие и бежит к реке. Да, никто не поедет, но оставлять машину за воротами все равно не принято. Порядок должен быть.
А Элис опять не заперла дверь.
Курт нашел ее на кухне, у раковины, где громоздилась пирамида стеклянных вазочек для мороженого. На столе — гора раскрытых коробок, ярких, с разноцветными надписями: «Helado de chocolate», «Helado de fruta», «Helado de mantecado» и еще с полдюжины различных helado, ореховых, ванильных, кофейных — словом, изобилие невиданное. Особенно для Ауфбе, где можно было встретить мороженое всего трех сортов: шоколадное — в гостинице, и сливочное или яблочное — домашнего приготовления. И уж конечно на коробках, в которых доставляли мороженое фрау Цовель, надписи были на немецком, а никак не на испанском.
— Добрый вечер, — поздоровался Курт. Взял одну из уже вымытых вазочек, вытер и поставил на полку. — Ездили в Берлин?
— Здравствуйте, Курт, — Элис улыбнулась через плечо, — вы любите мороженое? Я вам оставила шоколадное. Кофе будете?
— Буду. Спасибо.
Вот так, как ни в чем не бывало. Прийти в гости к красивой девушке, к американке, мыть с ней вместе посуду, перебрасываясь словами, ничего не значащими, просто словами, как будто знакомы сто лет, и говорить?то особо ни о чем не надо — и так хорошо.
Когда была вымыта и вытерта последняя ложечка, Курт уселся за стол, глядя, как Элис варит кофе.
— А в Берлин я не ездила, — Элис расставила чашки, молочник, торжественно водрузила на стол коробку с мороженым, — ездила я в город Кульера. Это в Испании. Там есть чудесный маленький ресторан… Ох, Курт, — она села на стул и уткнулась подбородком о ладони, — даже не знаю, что сказать. Я взяла их телефон и попросила: если вечером позвонит сеньор Гюнхельд, подтвердить, что сеньорита Ластхоп действительно была там, в «Cocina comoda».
Это название у них такое: «Уютная кухня». Простенькое… Вот, — она положила перед Куртом небольшую яркую открытку, — здесь телефон и адрес.
Курт не стал спрашивать, как Элис оказалась в Испании. Просто уточнил:
— Это Драхен?
— Да. Если хотите, позвоните туда. Только не называйте им моего имени, почему?то Невилл считает это важным.
В голосе Элис был легкий вызов, но глаза улыбались. Казалось, она предлагает сыграть в «веришь — не веришь», и твердо знает, что выиграет.
— Позвоню непременно, — прежде, чем налить в кофе молока, Курт снял с молочника крышку и принюхался, — знаете, мне фрау Цовель пожаловалась, что молоко вчера по всему городу прокисло.
— И сегодня утром, — вздохнула Элис, — это еще одна тема для разговора.
— Ясно. Не следовало мне просить вас…
— Да нет же! — Она взмахнула ложечкой с мороженым. — Вы не понимаете! Все намного сложнее, чем… чем можно себе представить. И я рада, правда, я очень рада, что решилась на эту авантюру. Потому что… нет, сразу не объяснить. Курт, Драхен — не человек.
— Змей?под?Холмом — это он и есть?
— Думаю… скорее всего — да, это он и есть.
— Ясно, — только и сказал Курт.
— Вы совсем не удивляетесь, — Элис как будто даже обиделась.
— Я удивляюсь, — заверил Курт.
— Правда?!
— Правда. Вы расскажете мне, что узнали?
— Ничего я не узнала, — она рассеяно опустила кусок мороженого в кофе, — я же не русский шпион. Давайте лучше, расскажу все по порядку.
Эйтлиайн
— Скажи мне, Крылатый, — спросил Гиал, когда, проводив Элис, я вернулся в замок, намереваясь предаться меланхолическим размышлениям о конце всего сущего, — ты не заметил за этой девой ничего необыкновенного?
Великолепный вопрос! В полной мере отражающий разницу между обитателями Тварного мира и жителями Лаэра.
— Необыкновенного? — уточнил я.
Что тут скажешь? Каков вопрос, таков ответ.
Для меня необыкновенным было уже то, что упомянутая дева — не человек, но для Гиала этого недостаточно.
— Когда я увидел ее…
В глазах моего старинного врага появился мечтательный туман. Хорошо мне знакомый. Гиал — неисправимый и твердолобый романтик. Романтизм, вообще, обязательное условие для существования Единорога: он сам таков, и все окружающие обязаны, узрев сияющее чудо, воспарять душой в недосягаемые разумом горние выси. Я тоже воспаряю, куда деваться? Но когда его волшебные глаза затуманиваются подобным образом, Гиал способен на страшные вещи. Он может, например, выйти навстречу какой?нибудь девственнице, положить ей на колени рогатую свою башку и в этой позе заснуть. Да так, что хоть из пушки над ухом стреляй — не проснется.
Все россказни о том, что проделывает Единорог с девственницей при помощи своего рога — некрасивая и грубая ложь, но если бы кто?нибудь поинтересовался моим мнением, я сказал бы, что глупо спать, находясь так близко от прекрасной девы.
Впрочем, спрашивали меня сейчас не об этом.
— …она показалась мне необыкновенной, Крылатый. Всего на мгновение, и я не смог его удержать, чтобы разобраться в том, что чувствую. Но я запомнил.
— Не знаю, — буркнул я, — не понимаю, о чем ты.
— Глупо ревновать к Единорогу, — Гиал пожал плечами.
И я сразу вспомнил насколько он меня старше, а, следовательно, умнее, и что врать тоже глупо. Да и некрасиво. Даже для того, кто гордо относит себя к роду Дракона, Отца Лжи.
Да и некрасиво. Даже для того, кто гордо относит себя к роду Дракона, Отца Лжи.
Я назвал Элис Жемчужной Госпожой. Это первое, что вырвалось у меня, когда я разглядел, кто стоит в воротах замка. Нет, просто — первое. А когда разглядел, странное чувство уже ушло.
Но я запомнил.
И не убил ее.
— Жемчужная Госпожа, — повторил я вслух.
Мог бы не повторять: Гиал, когда надо и когда не надо, в любых ситуациях, видит меня насквозь. Если мы когда?нибудь займемся тем, чем обязаны — войной друг с другом — мне придется нелегко. Но сейчас мы не воевали, а я давно отвык от того, что кто?то читает в моей душе так же, как я читаю в чужих. Гиал же, возведя затуманенные очи горе — на расписной потолок, — глубокомысленно спросил:
— Почему ты так сказал?
— Не знаю.
— Не ленись искать ответ, Крылатый. Подумай. Почему ты назвал ее Жемчужной Госпожой?
Я, кажется, говорил, что среди фейри нет психологов? Я бессовестно врал.
Жемчужная Госпожа… Первые зерна жемчуга уронил в раковину мироздания Тот, Кого я почитаю Творцом. Нет. Глупости, и дело совсем не в этом, а дело в волосах Элис Ластхоп, в перламутрово?серебристом их сиянии, в цветах ее одежд: все серое и светло?голубое. В раскрытых створках ворот, между которыми стояла она, светясь и переливаясь. Моя серебряная леди.
И не моя. И не серебряная. И не леди, если уж на то пошло.
