В харчевне, где посетителей оказалось немного, он устроился за ближайшим к стойке небольшим столом и спросил у подбежавшего прислужника жареной рыбы с картошкой; служитель расплылся в улыбке и стремительно унесся на кухню.
В ожидании Баг закурил сигару.
— От… А знае кто, как у нашего Алешки о прошлом годе вышло… — донеслось до него. Баг оглянулся. Рядом, за столом побольше, степенно расположились пятеро бородатых мужчин — трое в синих, кое-где заплатанных ватниках и двое в поношенных халатах на вате; все как на подбор основательные, почти квадратные, они неторопливо уминали все ту же жареную рыбу, ломали заскорузлыми, грубыми пальцами хлеб и запивали трапезу чем-то из высоких глиняных кружек. Сразу было видно: почтенные селяне, не понаслышке знающие, как растет гаолян и откуда берется молоко. — Он мне сам сказывал, без омману!.. — Вытирая лопатообразной ладонью жирные губы, говорил один.
— Окстись, Емеля, сколь разов можно слушать, как лешак его по лесу водил, — отмахнулся другой и потянулся за очередной рыбиной. У Бага тихонько заурчало в животе. — Знамо дело, на то лесу хозяин даден, чтобы порядок соблюсти. А Алешка — известный дикуясник. Вот и привязывается к нему лихоманка по делам евонным.
— Алешка, он такой… — Емеля потянулизкармана ватника кисет с табаком. — Но тут дело нешутейное — про опояску дело! От…
— А что Алешка учудил с опояской? — заинтересовался третий, приложившись к кружке и утирая усы. — Сказывай.
— Учудил, как есть учудил! — Емеля любовно свернул себе потрясающую самокрутку и чиркнул огромной спичкой. — Алешка кажный год у бабки Степаниды наговор на скотину брал, пять лянов — и живи без хлопот. И шло, сталть, все у него справно: коровы пасутся, а сам Алешка ветер в штабеля закладывав по сторонам поплевыват. От… А заговор тот на опояске. Как вертаться зачнет, так поправит опояску, затянет туже — и коровы, что и не видать, где пасутся, как милые тут как тут. А по этому году… — Емеля со вкусом затянулся своею самокруткою, — Алешка передумал идти к бабке Степаниде. Восхотел пять лянов уберечь. Решил, сталть, и так сойдет.
Прислужник поставил перед Багом блюдо с ошеломляющей порцией изумительно пахнувшей жареной рыбы, жареную же картошку, посыпанную сверху укропом, — в отдельной тарелке, и еще в одной — груду соленых огурцов и маринованного чеснока. И убежал за чайником.
«Однако!» — устрашился принятых в Кеми норм питания Баг, но вслух ничего не сказал и вооружился палочками.
— От… — продолжал между тем за соседним столом Емеля. — Раз погнал, сталть, Алешка стадо на верхний луг, а сам приляг в тени да и засни. Сморило его. Просыпается: а коров и нету! Луг есть, деревья есть, а коров — нету! Куда бечь, что делать? Хватился Алешка за опояску и ну затягивать. Раз затянул — нейдут коровы. Малость пожди, другорядь тяни — нейдут. Он пуще тянет — ничего. Поди ж ты! Алешка, сталть, думат: видно, зря я деньгов-то пожадничал, новую опояску не взял, а эта вовсе негодна стала. А коров не иначе полевик попутал. От… Хвать Алешка моциклет да припусти к бабке Степаниде с поклоном, мол, прости дурня! С пол-ли проедь — глядь, а ему встречь коровы шуруют как шальные, что твои кони! От… Сталть, пока парень спал, животина далеко разбежись. А как зачал Алешка опояску теребить, коровы давай назад бечь. А он про то не знат, пуще опояску тягат. Скотина ровно ополоумевши была стала. От ить как быват!
— Ибо сказано: «Служите Господу Богу вашему, и Он благословит хлеб твой и воду твою!» — раздался тут звонкий голос.
Все, включая Бага, обернулись.
У дверей в харчевню уже некоторое время стоял, прислушиваясь к рассказу, невысокий преждерожденный в длинном буром халате на меху — видно было, что халат не первой новизны, но ухаживают за ним любовно, со всем тщанием.
Все, включая Бага, обернулись.
У дверей в харчевню уже некоторое время стоял, прислушиваясь к рассказу, невысокий преждерожденный в длинном буром халате на меху — видно было, что халат не первой новизны, но ухаживают за ним любовно, со всем тщанием. Да и великоват был халат тот своему владельцу — худому, Баговых лет мужчине, на лице коего, украшенном аккуратными, переходящими в бородку усами, неугасимым внутренним огнем горели большие карие глаза. Меж глаз брал начало внушительный нос удивительно правильной формы. Через плечо худого была перекинута объемистая сума.
— Долгих лет вам, Михаиле Юрьевич! — Неповоротливые с виду мужики резво вскочили из-за стола — грохнул неловко задетый табурет — и стали отвешивать низкие поклоны вошедшему. — Долгих лет!
Названный Михаиле Юрьевичем споро сорвал легкую шапку с копны русых волос и ответно поклонился им.
— Сидите, сидите! — Потом внимательно взглянул на Емелю. — Жена-то как, траву пьет?
— Пьет, Михаиле Юрьевич, а то как же.
— Ну смотри мне, — прищурился Михаиле. — Если обманываешь, велю клизмы травяные ставить. Сказано: «Сеющему правду — награда верная». Да и здоровье — не шутка! — Сделал несколько легких шагов и оказался рядом с Багом. Пахнуло духмяным ароматом сушеных трав. Цепко глянул на него. Склонил голову в поклоне. Представился:
— Михаиле Большков, здешний лекарь, — Ловко сбросил к ногам суму. В суме зашуршало и на два голоса звякнуло.
— Багатур Лобо, странник, — в тон ему отвечал слегка опешивший Баг.
— Имеете интерес к тутошним красотам или же до святых мест добираетесь? — спросил Михайло, наклонившись и внимательно вглядываясь в лицо Бага.
— Да всего понемногу. — Баг слегка отодвинулся назад.
— Так. — Большков скользнул на ближайший табурет и ухватил Бага за левую руку. Баг мягко попробовал освободиться, но вотще: Большков вцепился крепко. Для такого субтильного человека хватка была поистине железной. — Сидите спокойно, не напрягайтесь! Сказано же: «Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими». Так. — Пальцы Михаилы, темные от постоянного взаимодействия с травами, забегали по Багову запястью, выискивая пульсы, легко надавливая и на некоторое время замирая. — Так! — В третий раз сказал он сосредоточенно. — Печенка шалит.
«Эрготоу…» — подумал Баг. Пальцы поменяли положение, снова замерли.
— И сердчишко что-то частит, — доложил лекарь. — Дайте другую руку.
«Принцесса…» — подумал Баг, покорно протягивая правую.
— Ну и общее переутомление.
«Жизнь…» — подумал Баг.
— А так все хорошо. Удивительно крепкий организм, — заключил Большков, пробежавшись одновременно по пульсам на обеих руках. — Рекомендую обезжиренный кумыс по шэну три раза в день в течение месяца, больше отдыхать… — Нахмурил лоб. — Может, есть смысл попробовать пиявиц, сиречь гируд, для общего оживления печенки.
Бага аж передернуло: «Опять пиявицы?!»
— Что? — пристально глянул Михаиле. — Не любите?
— Не люблю, — признался Баг с содроганием.
— Не любите?
— Не люблю, — признался Баг с содроганием. Воспоминания о розовых пиявках были еще слишком свежи. — Терпеть не могу.
— Тогда травяной сбор попробуем, — легко отказался от пиявок лекарь. — Траву попьете пару месяцев, все как рукой снимет.
Прислужник поставил перед ним на стол высокий стакан с молоком. И плошку с халвой.
— Главное, драгоценный преждерожденный, это правильное и своевременное питание! — подняв палец, сообщил Михаиле и заложил в рот маленькую порцию халвы. — Вот вы посмотрите: ну что вы едите, а? Да, рыба полезна. В ней фосфор. И картошка организму не вредит. Но в таких количествах!.. — Он замотал головой. — Невообразимо! Эти дети лесов и полей, — лекарь кивнул на соседний притихший стол, — едят что попало и во множестве. Но сказано: «Здоровый сон бывает при умеренности желудка»! А они целый день лопают сало цзинями, — за соседним столом виновато потупились, — лечи их потом! — Михаиле погрозил соседям. Отпил молока. — Сказано же: «Не пресыщайся всякой сластью и не бросайся на всякие снеди; ибо от многоядения бывает болезнь, и пресыщение доводит до холеры, и от пресыщения многие умерли, а воздержанный прибавит себе жизни», — значительно глядя на Емелю, произнес лекарь. Цитаты так и сыпались. Емеля попытался сделаться меньше. Вотще.
