Незаметно Баг очутился на мосту Лошадницы Анечки. Уставился на серо-свинцовую угрюмую воду — по темной поверхности мелкой рябью, ровно невидимая тысяченожка, топтался дождь.
На Часовой башне начали отбивать два часа пополудни.
На работе Баг попытался отвлечься. Пролистал записи бесед с Обрезом-агой — недурственно. Яков Чжан постепенно становился специалистом своего дела. Вчера, оказывается, он все-таки дожал опиумоторговца: тот признался, что впал в заблуждение, и теперь работа с ним могла двигаться дальше. Закон есть закон. Если преступник, сколь бы ни были очевидны вещественные доказательства его вины, не признает себя заблужденцем, его нельзя вынуждать давать показания, его, в сущности, вообще невозможно о чем-либо настойчиво и назойливо спрашивать; Ордусь, хвала Будде, не Португалия какая-нибудь. Если человек, уверенный в своей правоте, не хочет разговаривать с тобой и тем более отвечать на твои вопросы — он в своем праве. Все показания, полученные прежде, чем обвиняемый признался в том, что заблудился на жизненном пути, могут быть опротестованы как полученные под противузаконным давлением.
Если человек, уверенный в своей правоте, не хочет разговаривать с тобой и тем более отвечать на твои вопросы — он в своем праве. Все показания, полученные прежде, чем обвиняемый признался в том, что заблудился на жизненном пути, могут быть опротестованы как полученные под противузаконным давлением. Такого человека, коли вина его доказана тремя и более непосредственными свидетелями его человеконарушения, можно осудить и подвергнуть вразумлению, но вызнавать у него что-то — нельзя.
Так что теперь все в порядке. Молодец Яков. Вскоре можно будет поручать ему самостоятельные дела. Ниточки от разговорившегося Обреза потянулись и в Рангун, и в Катманду… и к перевалочной базе гератской… и даже в Южную Америку. А некоторые иноземцы еще смеют легкомысленно утверждать, что Ордусь — мировая, мол, империя. Вот где, тридцать три Яньло, мировая империя!
И то правда — пришло время налаживать взаимодействие с иноземными человекоохранителями. Не от случая к случаю, как иногда в вопиющих положениях, после долгой предварительной дипломатической переписки делается, и не на дружеском уровне, как вот с Дэдлибом получилось, — а всерьез. Общие учреждения создавать, постоянные.
Закон есть закон…
Да, конечно.
Баг с треском захлопнул материалы дела.
Закон законом, а пора к Брылястову.
Соловки,
13-й день девятого месяца, средница,
первая половина дня.
— Вот такие дела творятся, отче, — закончил свой рассказ Богдан.
Архимандрит, хмурясь, перебирал волоски своей широкой бороды. Потом поднялся и долго молчал, прохаживаясь по гостиному покою.
— За поспешное предположение, будто вчерашний случай несчастный нарочито подстроен был, чтобы со мною расправиться, винюсь и прощения прошу нижайше, — добавил Богдан негромко. — То гордыня меня обуяла… от потрясений, полагаю. Хотел бы кто меня убить — сделал бы это ночью, никто б и не услыхал. А труп в пролив бы кинул, скажем. Все знают, что живу уединенно, брожу невесть где… покалечился, упал в буреломе, поди сыщи… Нет, не из-за меня леса рухнули. Полагаю, впрямь несчастный случай. Простите, отче.
Киприан, не приостанавливая задумчивых хождений, кивнул молча и широко перекрестил Богдана.
— Бог простит, — все же произнес он потом. И опять умолк надолго.
Наконец остановился у оконца, к Богдану немного боком, и заложил руки за спину.
— Вэймины, конечно, люди сторонние, — раздумчиво произнес он, глядя в стену. — Живут наособицу, к нам не липнут, мы к ним тоже не вторгаемся… Странные-то они странные, да только так мыслю я, что всякий человек, на тебя и твоих ближних не похожий, обязательно кажется странным. Он — тебе, а ты — ему… Ни в чем предосудительном никогда их не замечали. Какие-то дела у них с Виссарионом Неистовых, что в Кеми живет и артель рыболовную держит. Тот человек тоже странный, но и опять-таки: что с того? Честный и добрый подданный со странным характером. Эка невидаль! Артель свою, судя по плодам ее, организовать сумел блистательно, пользу да прибыток великий приносит… А в чужие дела, покуда они вреда не чинят иным подданным, никому соваться невместно. Церкви — особливо. Да не думаю я, что сие Вэймины вершат, не думаю… Хотя тебя понимаю. Складно все против них легло.
— Я ведь тоже уверенности не имею, — пожал плечами Богдан. — Покамест это просто версия. Качнулся с носков на пятки.
— А вот что доверие служителя в странноприимном доме обманул — худо.
— Покамест это просто версия. Качнулся с носков на пятки.
— А вот что доверие служителя в странноприимном доме обманул — худо. — Архимандрит, недобро посверкивая глазами, огладил бороду. — Худо и нехорошо!
Богдан смиренно кивнул, внутренне готовясь к серьезной взбучке. Он понимал, что архимандрит сильно переживает случившееся в его гнезде нестроение; такие дела под носом творятся, а владыка от заезжего трудника о том впервой слышит. Было от чего прийти в дурное расположение духа — а под горячую руку, коль Богдан рядом случился, могло достаться как раз ему.
Ряса и клобук от слабостей человеческих не избавляют; преодолевать их помогают, верно, путь указывают, да, от одиночества спасают надежно… Но слабости человеческие — не отдельный отросток души, вроде аппендикса, а постриг — не его удаление.
Старый ракетчик, однако ж, совладал с собою. Еще помолчав, он тихо спросил:
— Что мыслишь дальше делать, Богдане?
— Кто капкан ставил — тот к нему придет, — отвечал Богдан. — Засада нужна круглосуточная. Но состава преступления нет. И сам я казенным порядком действовать не могу, и подмогу вызвать из столицы никаких формальных поводов не имею. Подумаешь, капкан в лесу. Один. В худшем случае, браконьерство мелкое, а то и просто хулиганство… Помощь мне от вас потребуется, владыка. Сам я при всем желании один в кустах сидеть сутками без продыху никак не сдюжу.
— Помогу, — кивнул архимандрит. — Молодые послушники у меня крепкие имеются.
— Не думаю, что это долго продлится.
— Да уж сколько надо! — вновь с некоторой сварливостью в голосе вскинулся Киприан и тут же осадил себя. Глянул на Богдана с какой-то даже искательностью. — Ты уж распутай нам все это, минфа, прекрати безобразие…
— Постараюсь, отче, — сказал Богдан. — С Божьей помощью.
Ступая как-то боком, нерешительно и неловко, архимандрит на пару шагов приблизился к Богдану.
— Прости меня, чадо. Что не благословил тебя на дело твое сразу. Недопонял я.
Богдан встал. Тепло и преданно, по-сыновьи, заглянул в печальные очи владыки, под его все еще сдвинутые от огорчения брови, и дрогнувшим от волнения голосом ответил:
— Господь простит, и я прощаю.
Отец Киприан вздохнул. Сказал совсем негромко:
— Зрю ныне: мирской ты человек и грешный и на любовь мирскую и грешную по слабости своей не ответить не можешь… а ровно про тебя сказано: сего же рвение к Богу тако бывает, яко огнь дыхает скважнею [49] … Ступай. Жди у врат, я тебе помощников пришлю.
Александрия Невская,
Лекарственный дом Брылястова,
отдел жизнеусилительных зелий,
13-й день девятого месяца, средница,
конец дня.
Баг вышел из Управления и пешком, благо небо на время перестало исходить летучей сыростью, двинулся по Проспекту Всеобъемлющего Спокойствия. По дороге к Лекарственному дому Брылястова он решил провести еще один небольшой опыт, коли уж дом располагался неподалеку; когда Багу, разбирающемуся с ознакомительными и рекламными сведениями, попался на глаза его адрес, ланчжун про себя удивился, какой, в сущности, это маленький город — Александрия Невская. Странно, что он никогда не обращал на Лекарственный дом внимания прежде, живя буквально в двух шагах.
