— Поздравляю, — пожатие руки Крэсси все еще было крепким, — а у меня теперь только дочь. Франсуа погиб, и племянники тоже.
— Я слышал… Мои соболезнования.
— Благодарю. Будем считать, что я заехал возобновить родственные отношения и познакомиться с вашей супругой. И это отчасти и вправду так.
Теперь Эгон уже ничего не понимал, и, видимо, это отразилось на его лице, потому что Крэсси смутился.
— Эгон, я знаю, что вы всегда были верны Лумэнам, но я также знаю вас как честного человека. Я… Я с радостью познакомлюсь с баронессой, но сначала хочу с вами поговорить.
— Извольте, но лучше говорить под крышей.
Крэсси кивнул и последовал за хозяином. В Охотничьей Комнате, столь любимой Эгоном, было уютно. Жарко пылали еловые поленья в камине, на полу лежали медвежьи шкуры — раньше барон топил свое одиночество в охотничьих забавах. Эгон указал гостю на кресла у огня, столь же рыжего, что и крылья пристроившейся на прибитой над камином кабаньей голове бабочки, на которую, впрочем, никто не обратил внимания. Фарни разлил вино и сел, давая понять, что готов слушать.
— Эгон, — начал гость и надолго замолчал, глядя на пылающие поленья. Фарни не торопил, он никогда не страдал дурными предчувствиями, но сейчас понял, что его тихому счастью с семьей и друзьями приходит конец. А он так надеялся, что оно продлится до весны.
Треснуло, выпустив облачко искр, полено, алые отблески заплясали по медвежьему меху, Люсьен Крэсси поставил нетронутый кубок и тихо спросил:
— Вы рады победе Лумэнов?
— Никакой победы Лумэнов не было, — махнул лапищей позабывший об осторожности Фарни.
— Что вы имеете в виду?
— То, что мой король Пьер Шестой умер или был убит в Речном Замке узурпаторами, а его сына и наследника заколол Жоффруа Ларрэн. Золотых нарциссов в Арции нет и быть не может…
— Эгон, нам следовало поговорить раньше. Значит, вы не сторонник Пьера Тартю.
— Нет! — рявкнул барон и, спохватившись, добавил: — Я ничей не сторонник. Меня волнует здоровье моей семьи и урожай озимых, а до остального мне нет никакого дела. В заговорах я участвовать не намерен.
— Я вам и не предлагаю, — вздохнул Крэсси, — и все равно я рад, что вы не считаете Тартю законным королем, а вы не считаете.
— Да, но из этого ничего не следует.
— Эгон, я буду с вами откровенен. Насколько смогу. Мне нужно надежно спрятать одну… вещь. Ее следовало бы передать Марте Оргондской или Жоржу Мальвани, но это невозможно. Границы стерегут, а рисковать этим… гм… предметом я не могу. Слишком он драгоценен. Вы могли бы оставить его в Гран-Гийо?
— Мог бы. На какой срок и кому я должен его передать?
— На какой срок — не знаю, все зависит от того, как пойдут наши дела. Вещь эту могу забрать я и те, о ком я упоминал. Или, если мы победим, вожди восстания, кем бы они ни были.
— Вы хотите восстать?
— Проклятый, разумеется! Если б мы только знали, где дети Александра и маркиз Гаэтано.
..
— Мириец?
— Да, и, согласно последнему завещанию Александра Тагэре, регент Арции. Эгон, поймите, мы сражаемся не только за дело Тагэре, мы сражаемся за Арцию. Пьер Тартю — чудовище, если его не уничтожить сейчас, страшно подумать, что он натворит. В Мунте почти забыли, что значит спокойно спать. Вы зря надеетесь отсидеться в Гийо. Тартю начал с горожан и ближайших сторонников Тагэре, но он не успокоится, пока не подомнет всех. Это второй Паук…
— Возможно, вы правы, Люсьен, но я слишком долго шел за Лумэнами, чтобы встать под знамена Тагэре. И я в любом случае не двинусь с места, пока моя жена беременна. Да вам это и не нужно, если вы хотите спрятать вашу… вещь. Клянусь честью, она будет в целости и сохранности. Здесь нет ни любопытных, ни бесчестных. А о Лумэнах и Тагэре… Возможно, мы еще вернемся к нашему разговору, а сейчас идемте. Я познакомлю вас с Клотильдой и детьми.
2895 год от В.И.
10-й день месяца Сирены
СЕВЕРНАЯ ИФРАНА
Башня с алым флагом осталась позади. Бретер, игриво позвякивая удилами, шагал по ифранской земле. Морис торопился, в Авире его ждала Антуанетта. Базиля не ждал никто и нигде. Сарриж называет его другом, но какая, к Проклятому, дружба, если он о Морисе знает почти все, а тот о нем почти ничего. И не узнает, потому что граф Мо сам не знает, о чем рассказывать. Тайн за ним не числится, разве что встреча с Кэрной да ночной визит в особняк Трюэлей. Любопытно, что сделал Пикок со свалившимся на голову подарочком? Обидно, если сжег, — сжечь бумаги Базиль мог и сам, и, по чести говоря, это и нужно было сделать… А ищеек себе Пьер нашел неплохих: на следующий день, когда он пришел повидать сестру и попросить разрешения вернуться в Авиру сразу после празднеств, новый родственник пошутил насчет его ночных приключений. Дескать, нельзя пугать мать и слуг, которые, увидев коня без седока, могли невесть что подумать.
Они и подумали, но не «невесть что», а то, что он хотел. Для них Базиль Гризье — шут и пьяница, свалившийся с лошади и проблуждавший где-то полночи. Пусть и дальше так считают. Он и в самом деле шут и пьяница, а у Норы глаза были испуганными и покрасневшими, и она, пока муж шутил, молчала. Хорошо, у Тартю нет братьев, и Эстелу и Раймонду выдадут за кого-нибудь другого. В какой-то книжке Базиль вычитал, что каждая вещь имеет свою противоположность.
Академик, имя которого граф Мо запамятовал, писал, что каждому уроду соответствует красавец, каждому умнику — дурак, каждому трезвеннику пьяница. Рито Кэрна любил всех женщин, и все женщины любили его, а Пьер Тартю был противоположностью мирийца, любить его было невозможно. Бедная, глупенькая королева Нора, только б ей не пришло в голову спрашивать мужа об Алеке и Филиппе!
— Базиль, нам надо поговорить.
— Да? — Гризье заставил себя усмехнуться. — Мне чаще предлагают помолчать.
— Я все знаю…
— Что? — Базиль удивленно посмотрел на ифранца.
— Знаю, что ты чувствуешь. Поверь, мне было еще тяжелее.
— Тебе? — тупо переспросил Базиль.
— Да, мне… Ты — брат, а я…
Разумеется, у него в голове была Антуанетта. Морис вообразил, что его друг расклеился из-за свадьбы. Сарриж был наблюдательным человеком, а лицо Норы отнюдь не светилось счастьем. Так же как и лицо Антуанетты, которую Сарриж видел после брачной ночи. Может, Морис и прав, и все проданные или продавшиеся невесты после свадьбы выглядят одинаково.
Базиль верил, что влюбленным смотреть на бледненьких, потерянных красавиц труднее, чем братьям, хотя… Хотя мать, похоже, убила не только сыновей, но и дочь.
— Морис, прошу, не надо об этом.
— Как скажешь. Давай поговорим о другом.
— Морис, прошу, не надо об этом.
— Как скажешь. Давай поговорим о другом. Или, если хочешь, поссоримся.
— Не хочу, да и не из-за чего.
— Ну, я могу сказать, что мне не нравится ваш король.
— Говори. А я могу сказать, что мне не нравится ваша регентша…
— Кстати, ты знаешь, что ни Жермон, ни тем паче Жоселин не имеют права на престол?
— Тю-ю-ю, — присвистнул граф Мо, — кажется, в Благодатных землях еще больше узурпаторов, чем я думал. Кто же должен сидеть в Авире? Уж не ты ли? Или это твой дядюшка Вардо?
— Брат Антуанетты.
— У нее есть брат?
— Да, из-за этого Вардо на ней и женился. Он не знал ее до свадьбы, это потом… Потом…
