Из кабины пилотов высунулась голова летчика:
— Приготовьтесь, сейчас начинаем снижаться…
Аэродром оказался довольно небольшим. И не слишком обустроенным. Они вылезли из брюха самолета и встали кучкой шагах в двадцати от спецназовцев.
— Да уж, ну и дыра… — покачала головой Катя, зябко кутаясь в шаль.
— Да уж, ну и дыра… — покачала головой Катя, зябко кутаясь в шаль. В Москве уже наступила весна и на деревьях появилась первая зелень, а здесь между покосившимися ангарами и пирамидами бочек с горючим еще лежал снег. А чуть вдалеке, там, где начиналась стена тайги, под деревьями виднелись не тронутые весной сугробы.
— Эй, зема…
Данька обернулся. Из кабины бензозаправщика на него смотрел парень в бушлате и шапке-ушанке с кокардой.
Данька подошел поближе к кабине.
— Привет, — парень выпрыгнул наружу и протянул ему руку, — закурить не найдется?
— Не курю, — Данька покачал головой.
— А-а, — парень разочарованно кивнул, — откуда будете?
— Из Москвы.
— Понятно… Экстремалы, значит?
— Чего?
— Ну, на Двугорбую сопку кататься поедете, да?
— Да я не знаю… — Данька замялся, не представляя, как объяснить, кто они и откуда. Да и нужно ли это делать? Но парень уже потерял к нему интерес. Вернее переключил его на другой объект. Объект приближался к ним на высокой скорости, стоял на подножке тентованного «Газ-53», который оглашал окрестности отчаянно визжащем двигателем и вторящим ему редуктором заднего моста.
— Коновалов, ты почему еще здесь? У ноль полсотни первого вылет через час, а ты в ус не дуешь.
— Я счас, товарищ прапорщик, уже еду, — заторопился парень, запрыгивая в кабину.
— Ох, дембельнешься ты у меня в последней партии, — грозно пообещал прапорщик и, хлопнув ладонью по крыше кабины своего «дромадера», проследовал дальше куда-то по своим делам.
— Почему в последней-то… — обиженно заворчал парень, заводя мотор, и, с жутким скрежетом включив скорость, двинулся в путь к таинственному «ноль полсотни первому», так и не попрощавшись с Данькой.
А того внезапно охватило удивительное чувство, что он находиться как раз в какой-то параллельной реальности, где-то в совершенно другом мире. Где властвуют иные ценности и законы, и то, что в их суматошной Москве считается мелочью, здесь — драгоценность, а то, гоняясь за чем они там были готовы не спать ночами, здесь будет валяться на земле и никто даже не нагнется, чтобы это поднять.
Он посмотрел на Рата и мысленно спросил его: «Рат, а есть что-то, что ценно везде, во всей вселенной?» И Рат, который в этот момент, стоял и смотрел на дальние сопки, внезапно повернулся в его сторону, улыбнулся и медленно кивнул…
* * *
До нужного места они добирались еще несколько часов. У Машкиного отца что-то там не срослось, поэтому на аэродроме не оказалось ни одного готового к вылету вертолета. Так что сначала всех отвели в аэродромную столовую, где их накормили до отвала наваристым борщом и гуляшом. А затем им выделили трехосный «Урал» с домиком вместо кузова под смешным названием «КУНГ», в который они набились, как сельди в бочку, и машина тронулась в путь.
Дорога, по мнению водителя, оказалась не шибко тяжелой. Спецназовцы только три раза выбирались из кузова толкать машину. Так что водитель был доволен, приговаривая:
— Счас еще ничего, а вот через неделю, как все таять начнет, вот тогда держись. Полный финиш!
Наконец «Урал», рыча мотором, въехал в распахнутые ворота какого-то военного городка. Все приникли к маленьким окошкам КУНГа. Некоторое время они в молчании смотрели на проплывающую мимо картину, потом Катя изумленно прошептала:
— Ну ни хрена себе… тут была атомная война?
— Я думаю, нет, — усмехнулся Данька и, повернувшись к остальным, предположил: — Похоже, начальство в Москве крайне серьезно отнеслось к возможности взрыва мощностью в три — пять мегатонн в тротиловом эквиваленте.
Все приникли к маленьким окошкам КУНГа. Некоторое время они в молчании смотрели на проплывающую мимо картину, потом Катя изумленно прошептала:
— Ну ни хрена себе… тут была атомная война?
— Я думаю, нет, — усмехнулся Данька и, повернувшись к остальным, предположил: — Похоже, начальство в Москве крайне серьезно отнеслось к возможности взрыва мощностью в три — пять мегатонн в тротиловом эквиваленте. Вот и загнали нас сюда — в случае чего пострадают только эти развалины и старенький аэродром.
Отец Барабанщицы находился в кабине, рядом с водителем, поэтому Данькиных слов не слышал, а вот сама Барабанщица помрачнела.
Машина довезла их до окраины поселка и остановилась у трех больших бревенчатых изб. Из трубы на крыше одной из них тянулся дымок. Водитель, выбравшись из машины, пояснил:
— Михалыч уже пары развел. Это первые здания в поселке. С них дивизия начиналась. Во все трех избах свое отопление — печи, а не батареи. Потом-то здесь поселковая библиотека была, ну, для гражданского населения, и офицерское общежитие. Для холостяков. А в третьей, знамо дело — баня. Так что — располагайтесь.
— Понятно… — кивнул полковник, — а как со связью?
— Завтра пригоним «КШМ» и довезем на вертолете все, что заказали. А сегодня вас тут Михалыч обиходит. Он в этом поселке почитай всю жизнь прожил. С самого сорок шестого, как дивизию сюда передислоцировали после Японской… Сначала служил старшиной роты, а потом, как в отставку вышел, так истопником в кочегарке работал. И вот еще банщиком. Такие бани устраивал, сам командующий округом каждый месяц сюда к нему попариться приезжал… Так что когда сокращения начались и войска выводить начали, для него, можно сказать, личная трагедия наступила. Он к нам в поселок перебрался, но все не то. Так что когда вчера вечером распоряжение пришло, так он чуть не вприпрыжку к машине бежал… — водитель замолчал, бросил взгляд из-под ладони на опускающееся к горизонту солнце. — Разрешите двигаться обратно, товарищ полковник? А то не успею до свету.
— Давайте, — махнул рукой Кузнецов. А что тут было говорить?
Когда машина скрылась за поворотом, Немоляева провожавшая ее растерянным взглядом, уныло произнесла:
— И сколько нам здесь торчать?
И тут раздался спокойный голос Рата:
— А у кого ты это спросила, Таня?
13
— Главная ценность человека — это свобода!
Катя гордо вскинула подбородок и обвела всех сидящих у костра вызывающим взглядом. Словно приглашая попытаться с ней поспорить.
— А что такое свобода, Катя? — спросил Рат.
Та на мгновение смешалась, но затем с вызовом углубила тему:
— Независимость. Возможность делать то, что тебе хочется. Поступать по своей воле.
— Независимость от кого?
— От всех. Чтобы никто не мог меня заставить сделать то, что я не хочу.
Рат подумал.
— Ну хорошо, о независимости поговорим позже. Давай лучше я спрошу тебя вот о чем — ты видишь разницу между тем, чтобы «делать то, что тебе хочется», и «поступать по своей воле»?
Катя неуверенно покосилась на остальных.
— Ну… нет.
Рат улыбнулся.
— А между тем разница огромная, — он замолчал, обводя задумчивым взглядом горизонт, а затем тихо продолжил: — Бог создал все, что вокруг нас.
Во всем — вот в этом камне, в той сосне, вон в той шустрой белке — есть частичка его самого, его овеществленной воли, его… преодоления изначального ничто. Но во всем этом, — он обвел рукой горизонт, — Его и Его воли мало, слишком мало, чтобы все это можно было бы считать Его образом и подобием… Ведь, согласись, не руками же, ногами и не слишком толковой головой мы являемся Его образом и подобием. А именно возможностью обрести волю. Свободную волю. Подобную Его. Но для этого нам необходимо научиться преодолевать в себе животное. Животное не имеет воли, но… оно способно поступать как ему хочется. Делать то, что захочет. Причем, — тут Рат улыбнулся, — буквально все, что захочется, в любой момент и… под любым ближайшим кустиком.
И все тихонько засмеялись, заставив Катю густо покраснеть. А Рат дождался, пока все успокоятся, и так же тихо закончил:
