— И поделом вам! — проворчал Хокмун.
Раздался стук в дверь. Оладан впустил в каюту неряшливого кока с подносом, на котором стояли три миски с подозрительно пахнущим серым тушеным мясом.
Хокмун забрал у него поднос и дал д'Аверку миску и ложку. После недолгих колебаний француз набил мясом рот. Съев все до последней крошки, он поставил миску на поднос и сказал:
— Восхитительно. Для корабельной кухни совсем неплохо.
Хокмун, которого от этой стряпни затошнило, протянул французу свою миску, и Оладан последовал его примеру.
Но д'Аверк вежливо отказался:
— Благодарю вас. Во всем надо знать меру.
Хокмун незаметно улыбнулся, снова восхитившись его хладнокровием. Только острый голод мог заставить д'Аверка есть такую гадость, но при этом француз ухитрился не потерять достоинства.
Д'Аверк потянулся, напружинив мускулы, совершенно не соответствовавшие его показной немощи.
— Господа, прошу меня простить, — зевая, сказал он. — Мне необходимо выспаться.
— Могу предложить вам свою постель. — Хокмун показал на узкую койку, не упомянув, что в ней гнездятся полчища клопов. — А я одолжу гамак у капитана.
— Огромное вам спасибо, — сказал д'Аверк, и Хокмун удивился серьезности его тона.
— За что?
Д'Аверк закашлялся, а потом поднял глаза и произнес прежним насмешливым тоном:
— Как за что, мой дорогой герцог? За то, что спасли мне жизнь.
К утру шторм утих. Море еще волновалось, но намного меньше, чем накануне.
Хокмун и д'Аверк встретились на палубе. Француз вышел из каюты в куртке и зеленых бархатных бриджах, но без доспехов. Он поклонился Хокмуну.
— Как спалось? — поинтересовался герцог Кельнский.
— Превосходно, — усмехнулся д'Аверк, и Хокмун понял, что ему здорово досталось от клопов.
— Вечером будем в порту, — сказал Хокмун. — Вы — мой пленник, или заложник, если вам больше нравится это слово.
— Заложник? Думаете, Темной Империи небезразлично, жив я или мертв?
— Увидим. — Хокмун потер Черный Камень. — Но предупреждаю: если попытаетесь бежать, я вас убью. Убью, глазом не моргнув — так же, как вы прикончили своих людей.
Д'Аверк откашлялся в носовой платок и напыщенно произнес:
— Я обязан вам жизнью, и она принадлежит вам. Можете забрать ее, когда пожелаете.
Хокмун нахмурился. Д'Аверк был слишком хитер, и герцог подумал, что напрасно спас его. Хлопот с ним, похоже, не оберешься, а будет ли выгода еще не известно.
К ним подбежал встревоженный Оладан.
— Герцог Дориан! — тяжело дыша после бега, он протянул руку. — Парус! Движется нам навстречу!
— Ну и что с того? — улыбнулся Хокмун. — Для пиратов мы — не добыча.
Но через несколько секунд он заметил волнение среди экипажа и схватил за руку ковылявшего мимо капитана.
— В чем дело, капитан Маусо?
— Беда, сударь! — прохрипел шкипер. — Большая беда. Разве вы не видите парус?
Хокмун всмотрелся в очертания чужого корабля. Он заметил эмблему на черном парусе, но разглядеть ее не смог.
— Не станут они с нами связываться, — сказал он. — Вы говорили, на борту нет груза. Зачем им рисковать ради пустого корыта?
— Им все равно, есть у нас груз или нет. Они, как киты-убийцы, нападают на всех без разбора. Им бы только кровушку пустить, а грабеж дело десятое…
— Кто они? — спросил д'Аверк. — Похоже, это не гранбретанцы.
— Как раз гранбретанцы-то и не тронули бы нас, — с дрожью в голосе произнес Маусо. — Это московиты из секты Безумного Бога. Они уже несколько месяцев рыскают в этих водах, наводя на всех ужас.
— Они определенно собираются напасть, — без тени страха в голосе заметил д'Аверк. — Герцог Дориан, с вашего позволения я спущусь за своим оружием и доспехами.
— Я тоже возьму оружие, — сказал Оладан. — И вам принесу меч.
— Драться бесполезно! — выкрикнул помощник капитана, размахивая бутылкой. — Лучше сразу броситься в море.
— Он прав, — кивнул капитан Маусо, провожая взглядом д'Аверка и Оладана. — Их слишком много. Нас разорвут на куски, а если захватят в плен, будут долго пытать.
Хокмун обернулся на всплеск. Помощник капитана исчез — видимо, у этого человека слово не расходилось с делом. Герцог Кельнский бросился к борту и всмотрелся в темную воду, но ничего не увидел.
— Он поступил мудро, — вздохнул шкипер. — Не пытайтесь его спасти, лучше прыгайте следом.
Корабль московитов быстро приближался к «Улыбающейся девушке».
На его черном парусе алели два огромных распахнутых крыла и между ними — звериная морда с разинутой в диком беззвучном хохоте пастью. На людях, толпившихся на палубе, не было ничего, кроме поясов и металлических ошейников. Над водой разносились странные звуки. Хокмун разобрал их не сразу — лишь посмотрев еще раз на парус, он понял, что слышит безумный хохот. Словно грешники в аду пришли в неописуемое веселье…
— Корабль Безумного Бога, — глухо произнес капитан Маусо, и на его глазах выступили слезы. — Мы пропали!
7. КОЛЬЦО НА ПАЛЬЦЕ
Хокмун, Оладан и д'Аверк плечом к плечу стояли у борта. К противоположному борту жалась охваченная паникой команда «Улыбающейся девушки».
Чужой корабль уже нависал над ними. Глядя на выпученные глаза и пену на губах голых матросов, Хокмун подумал, что одолеть такую толпу безумцев не удастся.
В прогнивший борт «Улыбающейся девушки» впились абордажные крючья. Трое ее защитников бросились рубить канаты.
— Заставьте людей подняться на мачты! — крикнул Хокмун капитану. Разверните корабль!
Перепуганные матросы не шевелились.
— Наверху безопаснее! — бросил Хокмун. Матросы полезли на ванты, но к парусам не прикасались.
Уговаривать их не было времени — через борт вражеского корабля уже лезли, оглушительно хохоча, сумасшедшие матросы.
Один из них прыгнул на Хокмуна, занес над головой герцога клинок — и встретил грудью острие меча. Но еще до того, как труп упал в узкую щель между кораблями, на палубу «Улыбающейся девушки» посыпались обнаженные тела. Воины, как обезьяны, перепрыгивали с палубы на палубу, перелезали по абордажным канатам, перелетали на свисающих с мачты веревках.
Трое защитников торгового корабля кололи и рубили, и вскоре все вокруг казалось им кроваво-красным. Но московиты только усиливали натиск, оттесняя противников от борта. Они сражались неумело, но отчаянно, не щадя своей жизни.
Вскоре Хокмун потерял д'Аверка с Оладаном из виду. Он не знал, живы они, или убиты, но крепко сжимал меч, раз за разом описывая им длинную смертоносную дугу. Герцог был с ног до головы залит кровью; только голубые глаза сверкали из-под забрала.
Адский смех не утихал ни на минуту. Даже погибая, нагие воины хохотали. Беззвучно смеялись их головы, слетая с плеч.
Хокмун понимал, что рано или поздно он не выдержит такого напора. У него дрожали колени, меч казался свинцовым. Прижавшись спиной к стене надстройки, он снова и снова останавливал живые, ощетинившиеся саблями волны, которым, казалось, не будет конца.
Удар — и падает обезглавленное тело. Удар — и отлетает отрубленная конечность. Но с каждым взмахом меча силы Хокмуна таяли.
Отражая два удара, направленные на него одновременно, он упал на колени, и люди Безумного Бога захохотали громче. Торжествуя, они бросились вперед, спеша прикончить ослабевшего противника.
Собрав последние силы, Хокмун рванулся, схватил и выкрутил запястье одного из нападающих, заставив его выпустить саблю. Теперь у него было два клинка; чужим он колол, а своим рубил. Расшвыряв врагов, он поднялся на ноги, отбросил кого-то пинком ноги и быстро сбежал по трапу на мостик. Это дало ему преимущество перед безумцами, которые карабкались по ступенькам следом за ним.
