Сказав это, главный центурион довольно осклабился. Похоже, покупка виселицы была именно его идеей.
— Это был с вашей стороны гуманный поступок, — промолвил Михаил.
— Еще какой гуманный, — кивнул главный центурион. — Кроме того, у нас действует нелепый закон, по которому преступника нельзя вешать второй раз.
Стоило оборваться веревке, на которой вешали, или обломиться суку, к которому она была привязана, и матерый вор становился свободным человеком. Купив виселицу, мы избавились от угрозы подобных досадных случайностей.
— Очень предусмотрительно.
Почувствовав в голосе Михаила неподдельную иронию, главный центурион мрачно посмотрел на него. После этого он закрыл глаза и некоторое время сидел так, словно собираясь с силами, чтобы сказать. Наконец он открыл глаза и взглянул на агента звездного корпуса с нескрываемым отвращением и промолвил:
— Ладно, вижу, ты крепкий орешек. Но мы бы тебя сломали, как пить дать. Если бы не эти проклятые журналисты, которые уже вот-вот начнут штурм управления по делам центурионов. Кое-кому наверху очень не хочется, чтобы завтра они подняли вой о том, что центурионы обращаются с инопланетчиками негуманно. Хотя, мне кажется, самый гуманный способ обращения с ними — это прямо у трапа рейсовика вешать каждого второго прибывающего на нашу планету. Для острастки остальных, конечно.
— Похоже, инопланетный квартал сидит у вас как кость в горле, — участливо промолвил Михаил.
— Сидит. Еще как сидит. Но ничего, твоя казнь заставит кое-кого из его жителей попритихнуть. Смекаешь?
— Ты имеешь в виду комитет по делам инопланетян?
Главный центурион смачно сплюнул в корзинку для бумаг и буркнул:
— Их тоже.
После этого он глубоко затянулся сигарой, бросил на Михаила еще один злобный взгляд, снова сплюнул в корзинку и, лишь проделав все эти манипуляции, махнул рукой конвоирам.
— Ладно, уведите этого негодяя. Поместите его в лучшую камеру, ту, из которой никто еще не убегал. И следите хорошенько, чтобы к нему не пробрался никакой жареный журналистишка.
Выходя из комнаты, Михаил покачал головой. Когда они миновали секретаршу и оказались в коридоре, один из конвоировавших его центурионов тихо сказал:
— Не правда ли, наш шеф очень милый и добрый человек?
— Просто очаровашка, — пробормотал Михаил и испытующе посмотрел на центуриона.
Вполне возможно, заговоривший был из числа тех стражей порядка, которых не удалось перекупить рагнитам. Хотя он мог быть и подкупленным. В этом случае он всего лишь пытался втереться в доверие к арестованному.
Впрочем, им почти тотчас стало не до разговоров.
Тюрьма находилась в противоположном конце здания управления делами центурионов. Чтобы попасть в нее, пришлось спуститься по широкой, с начищенными до блеска перилами лестнице вниз и пройти через множество комнат, большинство из которых занимали чиновники различных рангов. Конечно, каждый из них не мог отказать себе в удовольствии вволю поглазеть на арестованного.
В одной из комнат оказались непонятно каким образом пробравшиеся в нее журналисты. Они тотчас же подбежали к Михаилу и чуть ли не хором затараторили:
— Один вопрос, только один-единственный вопрос. Ответьте нам…
Пытавшийся заговорить с Михаилом центурион вытащил серебряный свисток и дунул. Не прошло и полминуты, в течение которых центурионы отпихивали журналистов от Михаила, а сам арестованный угрюмо молчал, как в комнату ворвалось около десятка стражей.
Мгновенно оценив обстановку, четверо из них схватили журналистов под руки и сноровисто потащили прочь. До Михаила донеслись удаляющиеся вопли:
— Один вопрос! Как вы относитесь к мылу «Последняя заря?». Нравится ли вам бюст знаменитой актрисы Гражины Грабской? В каком возрасте вас в первый раз выпороли родители?
— Сумасшедшие, — сказал один из центурионов. Тот, который пытался заговорить с Михаилом, пожал плечами:
— Работа у них такая. Не хуже и не лучше нашей. Просто работа.
Вот это уже Михаилу понравилось. Похоже, одному из его конвоиров можно было доверять. Конечно, в той степени, в которой можно доверять центуриону.
Они двинулись дальше. Вскоре комнаты чиновников закончились. Они миновали комнату отдыха центурионов, еще несколько совершенно пустых помещений и наконец достигли здоровенной, перегораживающей коридор решетки. Возле нее стояли два стража. Увидев Михаила и его конвоиров, они открыли в решетке дверцу и отступили в сторону.
Дальше был узкий, грязный и сырой коридор. Михаил прикинул, каких усилий стоило построить это здание так, чтобы вся сырость скапливалась именно в этой его части, и пришел к выводу, что немалых.
Он принюхался.
Да, витавшие в этой части управления по делам центурионов запахи были для его сверхчуткого нюха серьезным испытанием.
В дальнем конце коридора находилась бронированная дверь с узким, забранным решеткой окошечком. Михаила подвели именно к ней. Один из центурионов открыл ее.
— Заходи.
Михаил вошел в камеру. Послышался скрежет ключа, проворачивающегося в замке, дверь за ним закрылась.
Кажется, все.
Брадо быстро осмотрел камеру. Она была небольшой. Шага три в ширину, шагов пять в длину. Окна не было. Единственным источником света являлась тусклая лампочка под потолком. Постелью служили узкие нары, на которых лежал плоский, засаленный матрац. Возле нар стояли железные стол и стул. Они были привинчены к полу здоровенными болтами. Никакой другой мебели в камере не было.
Михаил машинально полез в карман за сигаретами. Конечно, их там не оказалось.
Ах да, их же отобрали в кабинете главного центуриона. Так же, как и обе карточки: всекредитную и идентификационную. Всекредитную было жалко более всего. Без денег он обречен на проигрыш. Стало быть, теперь перед ним стояла задача не только выбраться из этого здания, но и вернуть себе карточку.
«Для начала хотя бы придумай, как выбраться из этой камеры», — сказал себе Михаил».
К счастью, о пластисимбиотах центурионы пока не имели понятия.
К счастью, о пластисимбиотах центурионы пока не имели понятия. Таким образом, у Брадо все-таки осталось кое-какое оружие. Теперь нужно лишь придумать, как его применить.
А чего думать-то? Все очень просто. Для того чтобы выбраться из камеры, он должен превратиться в того, кто может свободно из нее выйти. И не только из нее, но и из управления. Причем это должен быть не рядовой центурион, а кто-то рангом повыше. Кто-нибудь вроде главного центуриона.
Кстати, превратившись в него, можно без помех добраться до сейфа, в котором лежала всекредитная карточка. Этот сейф стоял в кабинете главного центуриона.
Михаил плюхнулся на нары и тяжело вздохнул.
Итак, объект намечен. Теперь осталось лишь придумать, как заманить его в камеру. Причем так, чтобы остаться с главным центурионом с глазу на глаз не менее чем на шесть-семь минут.
Сделать это трудно. Почти невозможно.
Сказать, что он желает сообщить главному центуриону что-то очень важное? Это не выход. Скорее всего его опять потащат к нему в кабинет. В самом деле, с каких это веников главный центурион отправится к нему в камеру? Проще приказать привести арестованного к себе. И разговаривать с ним он будет, надо думать, в присутствии конвойных.
Нет, этот вариант не годится. Надо придумать другой. Какой?
