«Не в бровь, а в глаз, — пока ребёнка купали и пеленали, Галка то и дело косилась на голландку.
— А если пацан в неё удался, будет мне головная боль на всю жизнь. Но… я не этого боюсь. А того, что горе-мамаша может передумать».
Мамаша не передумала. Едва только доктор позволил ей покидать каюту, заявила, что собирается вернуться домой. Без сына. Которого, к слову, со дня его рождения даже не видела. И Галка, понимая, что никакие уговоры не подействуют, молча положила перед ней лист бумаги и перо. Слова словами, а лишняя страховка не помешает. Да и для голландки это было последним испытанием, намёком, что ещё возможен возврат. Но… Аннеке Бонт в присутствии трёх свидетелей написала отказ от сына, забрала шкатулку с драгоценностями — с теми самыми, которые дарил ей ненавистный пират — и была такова.
— Скатертью дорожка, — пробурчала себе под нос Галка, наблюдая, как голландка спускается по штормтрапу в шлюпку.
— Не суди её так строго, Эли, — сказал Джеймс. — Если бы ты знала, как сурово относится к внебрачным детям протестантская церковь, то поступок этой женщины не показался бы тебе таким чудовищным.
— Значит, она отказалась от ребёнка — своего ребёнка! — лишь бы её дома не поставили в угол? — криво усмехнулась Галка. — На её месте я бы послала всех к чёрту, но малого бы никому не отдала.
— То ты, — Эшби заглянул ей в глаза. — И вообще, я не уверен, что ты в принципе могла бы оказаться на её месте .
— Ты как всегда прав, дорогой, — Галка потёрлась щекой о его плечо. — Ну, раз так всё сложилось, и у нас теперь есть приёмный сын, то давай думать — где и как будем его содержать. Хотя бы по первому времени. Впереди крупное дельце, и я не хотела бы рисковать его жизнью. Поручить его Исабель?
— Возможно и так. С другой стороны, если у нас не получится… — задумался Джеймс. — Я не исключаю такой возможности, Эли. Так вот: если у нас не получится, то малыш на берегу будет в ещё большей опасности, чем у нас на борту.
— Значит, придётся возить его за собой, ничего не поделаешь…
— Эли, я не был так дружен с Требютором, но я сделаю всё возможное, чтобы его сын вырос достойным человеком. Маленький Джон…
— Жан, — лукаво улыбнулась Галка.
— Неважно, как мы будем его называть, дорогая, — в голосе Джеймса прорезалась ирония.
— Ага, — кивнула Галка. — Папа англичанин, мама русская, а сын француз. Ситуёвина — зашибись. Просто анекдот какой-то.
— Эли… — Джеймс изобразил нечто вроде стона отчаяния. — Я с ума сойду, если ты ещё и ребёнка научишь так выражаться.
— Да ладно тебе, Джек, — теперь Галка рассмеялась в голос. — У нас с тобой теперь будет разделение труда: ты будешь учить Жана хорошим манерам, а я — плохим. Что-нибудь из этого ему в жизни точно пригодится…
Кое-кого удивляет, что наша карибская братва достаточно быстро превратилась в настоящий флот. Меня тоже это удивляло. До поры до времени. Пока я не поняла, что у меня есть один мощный союзник.
Море.
Море со своим тяжёлым характером каждый миг испытывает нас на излом. И, чтобы выжить здесь, мало быстро махать саблей, метко стрелять или ловко драться в рукопашной. Здесь не выжить без умения работать в команде . Море сплачивает людей так, как на суше их способна сплотить только сильная идея. И если раньше здешние пираты, получив свою долю добычи, быстро забывали о том, что они команда, то сейчас кое-что изменилось. Эскадры-то какие! И берём мы противника не столько числом, сколько умением, которое очень сильно зависит от сплочённости.
Эскадры-то какие! И берём мы противника не столько числом, сколько умением, которое очень сильно зависит от сплочённости. Этим мы и отличаемся от сухопутной братвы, которая, чуть запахнет керосином, сразу накладывает в штаны и разбегается в разные стороны. Им никогда не стать настоящей силой.
Мы — стали.
Вечером того же дня Галка получила письмо. И по тому, как внезапно побледнела, подобралась жена, Джеймс понял: вот он и настал, решающий момент.
— Ты боишься, Эли? — спросил он.
Галка провела ладонями по лицу — будто умываясь. Откинулась на спинку резного стула. Затем посмотрела в окно каюты. Там, за кормой стоявшей на рейде «Гардарики», драгоценным рубиновым ожерельем светился закат. «Ветер будет, — подумалось вдруг. — Если западный, то плохо…»
— Джек, мне все эти годы было страшно, — едва слышно прошептала Галка. — Только пойти у страха на поводу означало смерть. Поэтому я…
— …сама держала страх на поводке, — мягко улыбнулся Джеймс. — Потому весь Мэйн знает тебя как капитана Спарроу, которая самого чёрта не боится. Но я сейчас говорил об этом письме. Тебе страшно делать шаг за черту, из-за которой уже не будет возврата.
— Да, Джек, — Галка посмотрела на мужа со странной смесью любви и сожаления. — Знаешь, чего я боюсь? За этой чертой слишком многое будет зависеть не от нас. Я готова предложить Франции довольно выгодный вариант, от которого сложно отказаться. И если Франция его не примет — а это возможно: король не с той ноги встанет, месье Кольбер будет не в духе, Англия подумает и снова влезет в войну против коалиции — то жить нам останется недолго. Тогда — всё напрасно. Все эти годы, что я ломала через колено себя и других… Джек, что мне тогда останется делать? Только поднимать чёрный флаг и воевать против всех. Опять-таки, недолго.
— Но это будет куда более мужественный поступок, чем просто сдаться на милость великих держав, — Джеймс — невиданное дело! — присел на краешек стола. — Я уверен, многие пойдут за тобой. Пусть это будет конец нашей истории, но зато какой громкий!
— Не обольщайся, Джек, — горько усмехнулась Галка. — Уж кто, кто, а мы в своём двадцать первом веке навидались, как из нормального человека делают в лучшем случае посмешище, а в худшем — чудовище. Подчистят архивы, нарисуют фальшивки, скроют или уничтожат то, что не вписывается в их схемы — и будь здоров. При одном упоминании твоего имени будут плеваться и ругаться. Причём, заметь: распространять лживые байки будут люди, которым тем же манером создадут имидж честных и непредвзятых… Вот с этим как воевать прикажешь, солнце моё?
— Эли, это пока ещё далёкая перспектива.
— Да? А вот это как тебе понравится? — Галка с мрачным смешком достала из шкатулки, стоявшей на столе, пухлый бумажный пакет со сломанной печатью. — Мой доверенный человек пишет из Голландии, что Хорн издал брошюрку некоего доктора Эксвемелина. С описанием панамского похода и намёком, что это прелюдия к выпуску полноценной книги. Вот один экземпляр. Ты прочитай, дорогой. Только сразу предупреждаю — посуду и окна не бить.
Брошюрка была не слишком толстая, без твёрдого переплёта, с красивым корабликом на обложке. Джеймс пролистал, бегло прочёл пару страниц. Нахмурился. Пролистал дальше, остановился, прочёл внимательнее пару абзацев… и с непечатным ругательством швырнул брошюру на стол.
— Мерзкая ложь! — возмущённо воскликнул он. — Господи, какой же он лжец и клеветник! Знал бы, что он напишет о тебе такое — прирезал бы, и плевать, что мог мне наговорить после этого Требютор!
— Но эту «мерзкую ложь», мой дорогой, читают в Европе, и принимают за чистую монету, — пожала плечами Галка.
— Кто знает, что это фальшивка? Только мы с тобой, д'Ожерон, пара тысяч жителей Панамы, да ещё наша братва. А люди в Европе читают и думают: и носит же земля такую тварь, как эта Спарроу… В моём мире — точнее, в восемнадцатом веке моего мира — чтобы удержать людей от миграции в Россию при императрице Екатерине, в Европе издавали что-то наподобие. Со всякими жутями про кровожадных русских и даже «свидетельствами очевидцев» про то, как эти варвары не брезгуют закусить случайным прохожим… Но тут что-то не так. Не клеится что-то. Насколько я знала этого доктора, он любитель слегка приврать, но подобную чушь никогда бы не написал. И не издал.
— Эли, я боюсь предположить, что это дело рук моих соотечественников. Они не могут отомстить тебе силой оружия, и предпочли пустить в ход грязный приём. Но как ты думаешь ответить? Я бы подал в суд на автора и издателя.
