— Ладно, пошли, обойдемся сами, — сказал я, вставая с земли.
Словно услышав меня, с наружной стороны забора послышался шорох, потом кто-то негромко выругался, и в лаз, возле которого мы прятались, просунулась голова, украшенная дорогой польской шапкой. Мы затаились, не представляя, кого нам прислала судьба.
— Эй, друг, ты где? — спросил пьяный голос.
— Здесь, иди скорее, — позвал я, опознав в польской голове русского Фому.
— Я сказал, что приду, и пришел, — сообщил Фома, протискиваясь в узкий лаз.
— Вижу, — ответил я, понимая, что сейчас упрекать пьяного холопа совершенно бесполезно. — Поторапливайся, а то мы опоздаем.
— Как так опоздаете, еще, не стемнело, — ответил он. — А это кто такие?
— Мои товарищи. Ты на ногах-то стоять можешь?
— Могу, я не только стоять, я даже спеть смогу. Хотите, я вам спою? Ой, так с вами девка… Какая хорошая девка…
Пока Фома пытался начать ухаживание, я взял его за шиворот и поставил на ноги.
Он встрепенулся и попытался сесть.
— Идем, мы опаздываем, — вразумительно сказал я и толкнул холопа в нужную сторону. Чтобы не упасть, он сделал первый шаг, а потом уже пошел «на автопилоте». Мы вчетвером двинулись вслед за ним.
По позднему времени в подворье никого из обитателей видно не было. В нашу сторону с лаем бросились было две дворовые собаки, но, узнав Фому, успокоились и составили нам компанию. Так тесной, компактной группой мы и дошли до того терема, где я был в прошлый раз. Вопреки моим предположениям, что он, как и прежде, пуст, оказалось, что дверь у него заперта изнутри.
— А ну, говори, кто в этом тереме живет? — спросил я местного обитателя.
— Где живет? — ответил он вопросом на вопрос. — Пошли лучше в кабак, там Витек всех угощает! Вот и шапку мне подарил. Хорошая шапка?
— Хорошая, а теперь подумай, как нам попасть вовнутрь.
— А чего здесь думать? — удивленно спросил Фома. — Сейчас попадем!
Я не успел глазом моргнуть, как он начал колошматить в дверь кулаком.
— Ты что делаешь, прекрати сейчас же, — зашипел я, оттаскивая его от двери.
Однако Фома стал вырываться, да еще и закричал во весь голос:
— Открывайте немедля дверь, что не видите, кто пришел!
Пришлось его отпустить и спрятаться в тень стены. Сопровождавшие нас собаки залились радостным лаем. Пьяный Фома, почувствовав свободу, совсем разошелся, теперь уже и кричал и колотил в дверь одновременно. Я понял, что наше дело сорвалось, и самое лучшее — огородами отступить на прежние рубежи.
— Уходим, — тихо сказал я товарищам.
Мы было двинулись к торцу терема, как дверь в терем широко распахнулась, и на крыльцо выскочила полная женщина со свечой и в ночной рубашке. Ничего не видя со света, она закричала:
— Это кто тут безобразничает?
— Матренушка, — тут же сменил голос с грозного на заискивающий наш проводник, — это же я!
— Ты, что ли, Фома? Никак напился?
— Напился, Матренушка, — покаянно ответил тот, — нечистый попутал.
— Ладно, заходи, коли так, — мягко сказала женщина, демонстрируя чисто национальный феномен, ласковое, едва ли ни нежное отношение простых русских женщин к пьяным и пьяницам.
Я ждал, когда Фома, наконец, войдет внутрь, опасаясь, как бы нас не заметила полная Матрена, как в действие неожиданно вмешалась Прасковья. Она отошла от стены и позвала:
— Мамушка!
Матрена уже пропустила мимо себя Фому и собиралась закрыть дверь. Голосок девушки ее буквально приковал к месту.
— Свят, свят, свят, — зашептала женщина, осеняя себя крестными знамениями. — Изыди, нечистый…
— Мамушка, это я, Прасковья, не бойся меня, я живая! — воскликнула девушка, выходя из темноты к свету.
Однако Матрена от испуга уронила свечу и принялась креститься правой, и отмахиваться от девушки левой рукой, шепча свое: «Свят, свят, свят».
Прасковья не выдержала и прыснула в кулак. Только после этого женщина решилась посмотреть на привидение. Девушка уже поднималась к ней по ступеням, заливаясь радостным смехом. Смех так не вязался со смертью и разгуливающими покойниками, что Матрена дала ей подойти вплотную.
— Никак это ты, Прасковья? — уже без дрожи в голосе спросила она. — Побожись, что живая!
— Ей богу, мамушка, живая и никогда не помирала.
— А кого же мы тогда похоронили? — задала та вполне резонный вопрос.
— Того я не ведаю, это все крестная проклятая придумала, меня покойницей объявила, а сама продала плохим людям, — объяснила Прасковья, переставая смеяться.
— Детонька моя сладкая, — горестно проговорила ксенщина, с опаской прикасаясь к Прасковье, — а я по тебе все глаза выплакала! Что ж это на свете делается, малого ребенка, сироту так обидели! — запричитала она, удостоверившись, что от Прасковьи не веет ледяным дыханьем могилы.
Мне их громкий разговор был совсем не с руки, потому я решил вмешаться и вышел к крыльцу. Матрена разом замолчала и попятилась в дверь.
— Это еще кто таков? — спросила она бывшую воспитанницу.
Прасковья глянула через плечо и успокоила:
— Не робей, он со мной. Это мой… ну, в общем, его зовут Алексеем, а там Иван Владимирович и Сидор Иванович Горюновы,
От такого количества незваных гостей мамушку растерялась, но «караул» не закричала. Однако смотрела зорко, продолжая прижимать к себе ожившую воспитанницу.
— Нам можно войти? — спросил я, стараясь поскорее окончить трогательную встречу.
Матрена не знала, что ответить, но немного посторонилась, и мы гуськом прошли в освещенные свечой сени. Там на лавке у стены уже лежал мой непутевый помощник. Женщины продолжали держать друг друга в объятиях. Теперь, на свету, Матрена меня узнала, и вновь ее заколотило. Слишком много для одного раза свалилось на нее пришельцев из иных миров. Обстановку разрядила сама не случившаяся покойница, она взяла дело в свои руки и представила мне свою мамку:
— Алеша, это моя мамушка Матрена, она меня растила с младенчества.
— Знаю я твоего Алешу, он отсюда в трубу улетел, — не без юмора сказала женщина, кажется, начиная понимать, что к чему.
— Он такой, он может и в трубу, — засмеялась Прасковья, после чего без паузы заплакала. — Ой, мамушка, как я по тебе соскучилась!
— Ладно, ладно, егоза, нечего сырость разводить. Жива, и слава Богу! То-то хозяйка никому возле твоего гроба выть не давала, говорила, что ты заразная! Что же вы в сенях стоите, проходите в горницу.
Мы прошли в знакомую комнату. Тут, как и в прошлый раз, никого не было. Прасковья, осматривая отчий дом, тотчас предалась сладостным воспоминаниям, а я отвел мамушку в сторону:
— Мне бы с тобой, Матрена, нужно о деле поговорить, — начал я.
Она меня перебила:
— Понятно, что не просто так ты сюда рвешься, говори, милый человек, что надо делать. Я за свою кровиночку жизни не пожалею!
— Жизни не нужно, но помощь твоя мне потребуется. Я надеялся на Фому, а он, сама видела, в каком состоянии.
— Эх, тоже нашел, у кого помощи просить! Говори смело, я, чем смогу, пособлю.
Выбора у меня не было, пришлось рисковать и брать на главную роль почти случайного человека.
— Спасибо, — сказал я, — первым делом спрячь вот этих двух людей, так, чтобы в нужный момент они могли видеть и слышать все, что будет делаться в этой комнате.
— Спасибо, — сказал я, — первым делом спрячь вот этих двух людей, так, чтобы в нужный момент они могли видеть и слышать все, что будет делаться в этой комнате. Они свидетели, которые смогут подтвердить, что Прасковью обманом объявили умершей и лишили состояния. Другим способом доказать, кто она, и что с ней сделали, невозможно.
