— Такая подойдет?
— Я тебе что велел принести? — набросился я на него. — Я тебе сказал, что крепкую веревку нужно, чтобы не оборвалась! А ты что принес, разве такая человека выдержит?
Ваня недоуменно повертел кусок веревки в руке, не зная, что и думать.
— Ты посмотри на Ивана Никаноровича, он мужчина солидный, тяжелый, а на твоей разве что цыпленка можно повесить!
Ваня оценивающе осмотрел управляющего и, сообразив в чем дело, повинно сказал:
— Нет у нас хороших веревок, я лучше кожаную вожжу принесу, она точно его удержит, да и висеть на ней сподручнее, не так будет шею натирать.
Кожаная вожжа управляющего дожала. Он опять позеленел и его начало тошнить.
Такой изнеженности от средневековой сволочи я никак не ожидал.
— Видишь, что ты наделал! — вновь закричал я на парнишку. — Неси скорее вожжу или что хочешь, а то он нам тут все полы загадит!
Ваня кивнул и бросился вон, а Иван Никанорович повалился мне в ноги:
— Государь-батюшка, не погуби! Заставь за себя век Бога молить! Не своей волей Прасковыошку-сиротку в чужие люди отдал, попутала меня баба проклятая!
— Ладно, рассказывай все без утайки, а там посмотрим, казнить тебя или миловать!
— Миловать, государь, тебе за то на том свете зачтется!
— Ну, это еще неизвестно. Ладно, говори, только не ври, учти, времени у тебя не осталось.
— Верка Прохорова на сиротскую казну польстилась и велела девку извести!
Он замолчал. Пришлось его подогнать:
— Это я уже слышал, говори по делу, а то сейчас Ваня вернется!
Управляющий, вздрагивая от каждого шороха и со страхом косясь на дверь, начал торопливо рассказывать о том, как у крестной созрел план объявить о смерти Прасковьи и захватить в одни руки объединенное состояние обеих купеческих семей. Естественно, себе Иван Никанорович оставил роль слепого орудия коварной купеческой вдовы. Ничего необычного в этой истории не было, типичная, как говорится, «бытовуха», удивляло только изощренность исполнения. Они с крестной даже похоронили какую-то девушку в семейном захоронении, а саму сироту продали в бордель.
— Я слезами плакал, молил Верку пожалеть сироту, она на меня только ногами топала, — окончил он свой рассказ.
— А мне ваши люди сказали, что ты с Веркой живешь как с женой, и сиротскую казну вы пополам поделили, — блефовал я, наблюдая за реакцией Ивана Никаноровича.
Он вздрогнул, поглядел с ненавистью, потом закричал со слезой в голосе:
— Врут проклятые, если мне и перепало что, так одна маковая росинка, все Верка себе заграбастала. А что живу я с ней, так не своей волей, она силком заставляет!
После такого заявления мне очень захотелось ненадолго отступить от принципов гуманизма и повесить-таки Ивана Никаноровича.
— Вот такие подойдут? — спросил рында, входя со свернутыми сыромятными вожжами.
— На них можно двух таких дядечек повесить, и то выдержат!
Мы с Ваней одновременно посмотрели вверх, словно прикидывая, куда можно привязать кожаный галстук. Это по понятной причине так не понравилось нашему вынужденному гостю, что он тихо завыл.
— Что это он? — спросил меня Ваня.
— Правду говорить не хочет, — объяснил я, — это его так совесть мучает.
— Не надо, пощадите, я все скажу! — попросил тот.
— Говори.
— Скажу, если обещаешь помиловать! — попытался торговаться Иван Никанорович.
— Вон туда можно привязать, сможешь под крышу залезть? — спросил я Ваню, указав на поперечную балку на самом верху.
Парень поглядел наверх.
— Лестница нужна, так не забраться.
— Тогда чего ты стоишь, иди за лестницей, что мне тут весь день с ним болтать прикажешь, у меня еще дел много.
— Пощади! — опять взмолился управляющий.
— Расскажешь все без утайки, тогда может быть и пощажу. А снова станешь врать, жить тебе осталось не больше четверти часа.
— Ве-ерка, — начал было он.
— Еще скажешь одно слово о Верке, убью! — рявкнул я.
Иван Никанорович весь съежился и посмотрел таким умоляющим взглядом, что только у каменного истукана не екнуло бы сердце. Я почувствовал себя извергом и садистом, но не смягчился. Потрясенный таким жестокосердием, он продолжил, перейдя с имени собственного на местоимения:
— Она позавидовала, что у Проньки такое богатство, вот и придумала…
— Рассказывай, что вы у Прасковьи украли.
Вот тут управляющий вполне продемонстрировал свои незаурядные способности. В перечислении имущества он сыпал мерами и суммами, как настоящий счетовод. Все-то помнил Иван Никанорович, вплоть до качества и единиц меховой рухляди, женских нарядов, товаров и утвари. Обогатились компаньоны на сиротских слезах солидно. Записать все это было не на чем, потому я старался по возможности запомнить хотя бы основные составляющие состояния своей юной подруги.
Когда управляющий перешел на несущественные мелочи, вроде домотканого холста, прервав его отчет о проделанной работе, я спросил в лоб:
— А за сколько вы продали саму девушку?
— За золотой червонец, — по инерции ответил он, понял, что проговорился и замолчал.
— Кому?
Иван Никанорович вновь умоляюще воззрился на меня и прикусил губу.
— Не скажешь?
— Нет, лучше сразу убей. Я же тебе говорил, это такие люди, узнают, что растрепал, ни мне, ни тебе не сносить головы.
— А твоя Верка их знает? — задал я очень важный в этой ситуации вопрос.
— Знает, — однозначно ответил он. — А больше ничего не скажу, хочешь вешать, вешай.
Пока я думал, что с ним делать дальше, вернулся Ваня.
— Нет у хозяев лестницы, — сообщил он, — послали мальчишку к соседям.
— Ладно, с повешеньем мы погодим. Пусть пока лежит под лавкой, а ты его будешь стеречь. Попытается бежать, руби голову с плеч.
— Как это под лавкой, а как же мы? — недовольно спросил рында.
— Что вы?
— Ну, мы с Аксиньей…
— Потерпите, а если очень приспичит, то он вам помехой не будет.
Парень недовольно шмыгнул носом:
— Может, сразу его повесим? Если так, я и без лестницы заберусь. Велико дело веревку привязать!
— Я л-лучше под лавкой, я н-не убегу! — вмешался в разговор Иван Никанорович.
— Вот видишь, — насмешливо сказал я, — он еще вам с Аксиньей из под лавки советом поможет!
— Я помогу, — не понимая, о чем идет речь, пообещал тот.
— И долго его стеречь?
— Столько, сколько нужно. Ты, парень, уже совсем обленился! — прервал я глупый спор. — Я уезжаю, так что лезь на свое место под нары, — указал я управляющему его узилище.
Как тому ни не хотелось оставаться под охраной кровожадного рынды, ослушаться Иван Никанорович не решился и, кряхтя, полез под лавку.
— Смотри, чтобы не сбежал! — предупредил я Ваню. — Упустишь, с самого шкуру спущу!
— Вот еще, упущу, скажешь такое, — пробурчал он, придерживая мне стремя.
Однако мне было уже не до него. За оставшийся день предстояло совершить еще пару подвигов, и нельзя было расслабляться.
Первым делом я посетил кабак, в котором можно было встретить кого-нибудь из холопов Прохоровой. Там на тот момент никого из знакомых не оказалось и пришлось ждать у моря погоды. К счастью пути, по которым судьба влечет людей, поддаются прогнозу. Потому и ожидание оказалось не долгим. Не успел я расположиться за общим столом с кружкой фруктового меда, как в заведение явился мой давний знакомый Митя.
Увидев меня, он так обрадовался, что в прямом смысле просиял от удовольствия. Я еще помнил, что он выкинул, когда ходил за крепкой водкой для фокуса, и на его радостный возглас ответил холодным кивком головы.
