— Чувствую, — ответил я тоже шепотом. — Сильно бьется, — бормотал я, ощущая ладонью, как бьется ее сердце, и невольно сжимал то, что было под рукой. — Какая у тебя твердая грудь!
— Тебе нравится? Потрогай еще здесь и здесь…
— Прасковьюшка, не надо. Ты сама не знаешь, что делаешь…
— Знаю, знаю, я все знаю… Обними меня, обними крепко… Посмотри, какая у меня кожа… Тогда я была дурой! Поцелуй меня!
— Девочка, не надо, я же не железный! — сделал я робкую попытку отстраниться от ее горячего влажного тела.
— Погоди, погоди, останься! — торопливо воскликнула она.
— Хозяин вернулся! — закричал за перегородкой Ваня.
— Погоди, погоди, останься! — торопливо воскликнула она.
— Хозяин вернулся! — закричал за перегородкой Ваня. Там что-то с грохотом упало, и я едва успел загородить спиной Прасковью, как он ворвался в комнату.
— А мы всю ночь глаз не сомкнули!
— Правильно сделали, если хотите остаться в живых, — сварливо сказал я, вытесняя его наружу.
— Сегодня никто не приходил, — докладывал Ваня, пытаясь заглянуть мне за спину.
— Вот и хорошо, обед у вас готов?
— Не знаю, Аксинья еще спит, — разочаровано ответил он, так и не сумев увидеть, что у нас тут происходит, — а что, обедать пора?
— Пора, иди, разбуди ее и проверь, что с обедом, а потом накорми лошадь. Я пока прилягу.
Я вернулся в нашу камору, где одетая в глухой сарафан Прасковья заплетала возле окна девичью косу.
— Устал я что-то сегодня. Всю ночь пришлось медовуху пить, зато я почти со всеми вашими холопами познакомился.
Девушку этот факт моей жизни не заинтересовал. Почему-то только ее крестная, как мне показалось при первой встрече, женщина ничем не интересная, вызывала у нее нездоровую ревнивую реакцию.
Прасковья быстро себя оглядела, что-то поправила в платье, потом, пряча волосы под платок, сказала громко, так, чтобы было слышно во всей избе:
— Я пойду, помогу Аксинье с обедом. Что-то нынче душно, никак к грозе.
Гроза так и не собралась. Царь обо мне больше не вспомнил, не призвал слушать рассказы о своем детстве и беззаветной любви к матушке. Женщины возились с приготовлением обеда, и им было не до разговоров. Я свалился на лавку и, наконец, смог добрать то, что недоспал ночью. Проснулся с чувством, что куда-то опаздываю, однако тут же вспомнил, что у меня еще в запасе два дня отдыха, сладко потянулся и остался в избе. Лежал и думал о том, что сегодня ночью, если Прасковья не изменит поведения, вполне могут рухнуть все мои моральные принципы.
Особенных нравственных мук у меня по этому поводу не возникало. Я успокаивал себя тем, что Прасковья не нимфетка, а вполне сформированная, взрослая девушка, и ведет себя вполне по-взрослому, и то, что между нами, возможно, может произойти, не самая большая беда, которая может приключиться с женщиной. В конце концов, жизнь есть жизнь, и если все молодые люди будут следовать мудрым, целомудренным поучениям старших и своих духовных наставников, то неизвестно, как все это скажется на демографии.
Последний довод меня убедил, что чему быть, тому не миновать. Когда совесть оказалась убаюканной, то сразу показалось, что едва ли не половина моих проблем решена. Я понял, как сильно меня последние дни угнетала эта двойственная ситуация: стремиться к обладанию женщиной и бояться осуществления собственных желаний. Бороться с «внешними» врагами много проще, чем с собственными страстями и желаниями. Там хотя бы понятно распределение сил и направлений, а тут все размыто и большей частью подчиняется минутным импульсам. Теперь, когда я решил не сопротивляться обстоятельствам, жизнь перестала казаться беспросветной. Впереди могло ждать и что-то хорошее.
Когда обед, наконец, был готов, мы вчетвером уселись на нашей с Прасковьей половине и отдали должное недавно прорезавшимся поварским талантам наших подруг. Еда была, как и полагалось в богатых домах этого времени, тяжелая и сытная. Мясные блюда соседствовали с рыбными, все это запивалось жирным куриным наваром, напоминавшем мне обычный куриный бульон, только очень насыщенный и ароматный.
К столу также присовокупились горячительные напитки разной степени крепости и содержания в них сахара.
Короче говоря, я пил водку, а юный рында и барышни сладкое заморское вино, явно сделанное в Немецкой слободе. Постепенно поздний обед превратился в праздничный ужин, и это было первое приятное времяпровождение за все последнее время.
Я сидел рядом с Прасковьей и, когда спиртное освободило от излишней стеснительности, нечаянно положил руку на ее теплое бедро. Почему это случилось, сказать трудно, скорее всего, она попала туда случайно из-за тусклого свечного освещения. Девушка вздрогнула от прикосновения и переложила руку со своей ноги на мое собственное колено. Я вопросительно на нее посмотрел, она встретила взгляд и отрицательно покачала головой. Мне осталось обидеться, пожать плечами и ненадолго подчиниться.
Наши тайные маневры остались незамеченными. Отношения рынды с Аксиньей вполне определились, так что им не было смысла затевать друг с другом подобные игры. Поэтому пока мы возились под столом, они наслаждались сытной пищей с голодным азартом очень молодых людей.
В конце концов, упорство оказалось вознаграждено, и моя рука упокоилась на том месте, куда вначале опустилась, а Прасковья перестала обращать на нее внимания. Руке было удивительно приятно и уютно на теплом упругом бедре, но мне остальному от этого досталось так мало, что, форсируя предстоящее событие, я даже попытался свернуть празднество, мотивируя тем, что устал, завтра рано вставать, а Ване ночью стоять на посту. Однако троица так запротестовала, что пришлось смириться и ограничиться лишь тайной нежных прикосновений.
Ребята пили сладкое вино, болтали, смеялись, а я вспомнил замечательное стихотворение замечательного американского поэта девятнадцатого века Уолта Уитмена, прикрыл глаза и попытался восстановить его в памяти.
Запружены реки мои, и это причиняет мне боль,
Нечто есть у меня, без чего я был бы ничто,
Это хочу я прославить, хотя бы стоял меж людей одиноко,
Голосом зычным моим я воспеваю фаллос,
Я пою песню зачатий,
Я пою песню тех, кто спит в одной постели
О неодолимая страсть!
О взаимное притяжение тел!
Для каждого тела свое манящее, влекущее тело!
И для вашего тела — свое, оно доставляет вам
счастье больше всего остального!
Ради того, что ночью и днем, голодное гложет меня,
Ради мгновений зачатия, ради этих застенчивых болей
я и воспеваю их…
Стихотворение было длинное, я не все смог вспомнить, напрягался, подбирая утерянные слова, и совсем выпал из общения. Очнулся только тогда, когда за столом замолчали. На меня тревожно смотрело три пары глаз. Пришлось отогнать от себя магию большой поэзии и эпической мощи Уитмена.
— Что с тобой? — участливо спросила Прасковья. — У тебя такое странное лицо!
— Вспомнил кое-что, жаль, вам этого не понять…
— Почему? — удивленно спросил Ваня, который недавно научился разбирать буквы и уже считал себя светочем учености.
— Потому. Давайте-ка выпьем за космос!
— А что это такое? — осмелилась спросить Аксинья.
— Космос — это все, — ответил я и обвел поднятой рукой полукрут. — Космос — это звезды.
